Улыбнись перед прыжком

Глубоким вечером Айседора Капри стояла необычно напряженная в глубине своего кабинета и слушала игру Уэнсдей. Молодой пророк впервые за последнюю неделю села за виолончель и поэтому учитель была очень рада, предполагая, что вчерашнее приключение вдохновило ученицу вернуться к их занятиям. Но что-то было не так. Айседора ждала. Слушала. И наконец, не выдержала. — Стоп, — тихо, но властно сказала она. Смычок замер в руках Уэнсдей, оборванный звук повис и растворился в воздухе. Девушка медленно подняла глаза. — Что не так? — сухо, почти раздраженно спросила брюнетка. — Уэнсдей, — начала Айседора без лишних предисловий, — ты играешь так, будто репетируешь для похоронного марша. Почему так механично? Это не просто набор нот, это живой поток. Музыка — это цвет и свет, игра теней, а не строгий математический расчет. — Вы ведь понимаете, что та часть с похоронами — это комплимент? — Уэнсдей подняла бровь, демонстрируя полное отсутствие интереса, хотя внутри ее ранило столь резкое замечание. — У тебя чистая техника, без ошибок. Но ты ее исполняешь, не проживая эмоции. — В этой мелодии одна часть повторяется 4 раза. Меня раздражает эта шаблонность. Она слишком скучная. – прямо говорит брюнетка. – Скучная? – в шоке моргает учитель музыки. – Банальная. Однообразная. Предсказуемая. Выбирайте сами. – как бы делая одолжение объясняет Уэнсдей. – «Belle» — это не просто музыка, а рассказ трех мужчин, каждый из которых одержим мечтой, любовью и страстью, которые для них невозможны. Эта песня про трепет души, боль и безумную страсть — ее нужно проживать, а не просто исполнять! Айседора жестикулировала с полной отдачей, объясняя важную для нее деталь. Тонкая тень иронии скользнула в голосе Уэнсдей, когда она ответила, подняв брови: — Простите, что не стала рыдать над грифом, — ответила она. — Мне казалось, что задача музыканта — играть, а не исповедоваться. — Ошибаешься, — возразила Айседора, резко вскинув голову к ученице. — Музыка по нотам — всего лишь упражнение. Ты думаешь, что владеешь ею, но на самом деле держишь ее на коротком поводке. Словно собаку, которой не позволяешь бежать. Уэнсдей чуть приподняла подбородок, заглядывая в глаза Айседоре. — Возможно, мне нравится поводок. — Возможно, — согласилась учительница, задумавшись. — Но ты никогда не узнаешь, на что способна музыка, пока не отпустишь. Вспомни как ты играла во время нашего дуэта. — Я помню. И особенно свежо в памяти, кто повернулся ко мне спиной после этого. — холодно произнесла Уэнсдей. Слова ударили в самое сердце. На лице Айседоры впервые появилась заминка: брови дрогнули, глаза на миг потемнели, и она отступила на шаг. Подбородок поник, взгляд скользнул вниз — редкий проблеск уязвимости на лице, которое обычно было безупречно уверенным. На секунду в ее глазах мелькнула тень раскаяния. Но она быстро собралась, выпрямилась и снова посмотрела прямо в Уэнсдей — взгляд твердый, голос ровный. В ее взгляде мелькнула тень раскаяния, но смелость тут же взяла верх. Возвратившись к ученице, она мягко, но твердо произнесла: — Попробуй еще раз. На этот раз — без мыслей. Отпусти контроль. Позволь себе не думать о нотах. Уэнсдей опустила взгляд на струны, сжала смычок сильнее, чем нужно. Внутри все протестовало. Не думать? Это звучало как слабость. Как уступка. Она вдохнула, прижала пальцы к струнам, провела смычком… И тогда мисс Капри резко оборвала ее, взмахнув рукой: — Довольно. Уэнсдей также резко вскинула голову, уже начиная выходить из себя. — Вы даже не дослушали. — Мне и не нужно, — спокойно ответила оборотень. — Я слышу тебя с первой ноты. Все то же самое. Железная хватка, не подходящая для этой мелодии. Ты играешь так, словно боишься отпустить. Айседора некоторое время молчала. Лицо ее оставалось спокойным, но взгляд следил за каждым мускульным подрагиванием ученицы. Рука уже потянулась к кулону, чтобы потеребить его, но заметила, что его нет на месте. Вздохнув, она провела рукой по волосам и, повернувшись к Уэнсдей, сделала ей предложение: — Попробуем другой способ чтобы настроиться. Давай сыграем игру: ты будешь делать только то, что я скажу, без вопросов, не думая. Попробуешь довериться и отпустить - твоя игра будет уже на другом уровне. Уэнсдей боролась с собой. Отказать было бы проигрышем, но согласиться — тоже. Она медленно кивнула, но в ее глазах горел огонь, говорящий: "Я делаю это только для того, чтобы доказать, что вы не правы". Уэнсдей встала из-за виолончели и прошла вглубь комнаты. — Хорошо. Подними правую руку. Уэнсдей выполнила, но с легкой задержкой, словно давая себе секунду на то, чтобы оценить унизительность этого действия. — И что, теперь вы похвалите меня за выполнение приказа, как одного из ваших дрессированных щенков? — ее голос был полон яда. Айседора не ответила уколом. Ее взгляд стал мягче, чем обычно, а голос — спокойнее: — Ты не должна задавать вопросы. Просто делай, не думай. Протяни мне руку. Уэнсдей послушалась, но с явным раздражением. Ее челюсти сжались. Айсидора подошла к ней и взяла ее руку в свои. Ее кожа была теплой, а пальцы — сильными. Она начала мягко разминать ладонь Уэнсдей, затем каждый палец по отдельности, как будто готовила ее к игре, где ставки были высоки. Это было вторжением, прямым и безжалостным. Уэнсдей чувствовала, как ее кожа горела от прикосновения, и ее разум кричал, чтобы она отдернула руку. Но она не могла. Это был вызов. Мисс Капри взглянула на ученицу с видимой теплотой, редкой глубокой гордостью, без лишних слов. Постепенно сопротивление таяло. Тепло, близость, запах Айседоры, ощущение силы — все это медленно растворяло напряжение. — Отпусти напряжение, не цепляйся за сопротивление, — прошептала Айседора, и ее голос был похож на шелест листьев на ветру. — Теперь закрой глаза. Уэнсдей колебалась. Это было слишком интимно, слишком далеко от того, что она могла себе позволить. Но она вспомнила, что это игра, и она не должна проигрывать. В ее сознании развернулась целая битва между желанием сохранить контроль и любопытством, которое неумолимо росло. В конце концов, она подчинилась. Темнота окутала ее, и она почувствовала себя еще более уязвимой. Уэнсдей начала прислушиваться чтобы понять, что происходит. У нее остался только слух, который она, как назло, не могла использовать, потому что все остальные звуки заглушал стук ее собственного сердца. Но время шло и Уэнсдей успокаивалась. Она чувствовала что то доверие, которое заслужила оборотень играет ей на руку - ведь брюнетка начала расслабляться. Она ощутила странное облегчение: не нужно думать, планировать, оценивать. Просто быть. — Открой рот, Уэнсдей. — неожиданно, но мягко прозвучал голос Айседоры. Уэнсдей не могла поверить, что делает это. Повинуясь инстинкту, она приоткрыла губы. И тут же почувствовала, как что—то холодное и скользкое оказывается у нее на языке. Это было желе. Сладкое, но не приторное. Уэнсдей инстинктивно захотела выплюнуть его, но голос Айседоры остановил ее. — Проглоти. Не жуй. Просто проглоти. Уэнсдей послушалась. Она почувствовала, как что—то теплое и сладкое растекается по ее горлу, и ей на мгновение стало приятно. И только тогда она поняла, что не слышала даже шуршания фантика. Она слишком увлеклась, слишком позволила отвлечь себя, чтобы заметить. Айседора начала обходить Уэнсдей, как в ту первую их встречу и когда предстала в облике волка — бесшумно и не торопясь, внимательно следя за каждым ее движением и реакцией. Уэнсдей чувствовала, как колышется ткань красного платья учителя музыки, как размерено она обходит ее. — А теперь встань на колени. Уэнсдей почувствовала, как кровь приливает к ее лицу. Это было унизительно, это было оскорбительно, это было...ново. Может это была смесь эмоций? Унижение? Злость? Смущение? Возбуждение? Ее мускулы напряглись до предела. Она сжала челюсти, и в ее сознании развернулась целая битва между желанием сохранить контроль и любопытством. Ее гордость сопротивлялась, но тело подчинилось. Она медленно опустилась на колени, ощущая каждый миг. Уэнсдей почувствовала, как фигура остановилась напротив нее. Девушка с заинтересованностью ждала что же скажет следующим мисс Капри. Но та молчала. И причем так долго что у Уэнсдей появилось желание пожаловаться, что учительница не положила подушку перед тем, как отдать ей команду встать на колени в юбке на деревянный пол. Предвкушение начало сменяться раздражением. — Можно уже перейти к следующему этапу унижения? — ослушиваясь во второй раз, тихо произнесла молодая девушка, голос ее чуть охрип. — Приличные мучители хотя бы стелют подушки, прежде чем отдавать подобные распоряжения. Послышался тихий смешок мисс Капри. — Я знала, что тебе понравится, — ответила Айседора. — Теперь открой глаза. Уэнсдей медленно подняла ресницы и посмотрела на фигуру пред ней. Снизу Айседора казалась выше, чем когда-либо. Силуэт ее фигуры, очерченный редким светом, возвышался над брюнеткой, и Уэнсдей на миг забыла дышать. Учительница стояла перед ней, и взгляд, устремленный сверху вниз, обжигал словно тихий огонь. В нем мелькнула искра — одобрения, уважения, почти гордости. Она не спешила разрушить момент. Позволила ему длиться. Но вместе с этим — волна другого жара. Смотря снизу, она невольно задержалась на линии талии, на плавном изгибе, на едва заметном колыхании ткани. Сердце предательски ускорило ритм. Сама поза подчинила ее телу ритм, в котором стыд смешивался с желанием. Это было невыносимо унизительно. И восхитительно. Ее дыхание стало глубже. Она вдруг поняла, что именно в этом состоянии — когда разум дрожит от попыток все проанализировать, но тело уже живет само, — в ней открывается то, чего так требовала Айседора. Настоящая эмоция. Уэнсдей, все еще стоя на коленях, заметила — дыхание Айседоры стало неровным. Ноздри дрожали, едва уловимо расширяясь. Брюнетка мгновенно поняла: учительница учуяла ее состояние. Не желая дать учительнице лишний повод для чтения ее эмоций, она чуть отвела глаза в сторону. Движение оказалось спасением — тишина будто треснула. Айседора, словно выходя из собственного оцепенения, резко моргнула и снова обрела ту уверенность, что всегда держала при себе. Мисс Капри протянула Уэнсдей руку. Она опять по привычке потянулась за кулоном и опять не найдя провела ладонью вниз по платью. Уэнсдей колебалась. Она ожидала подвоха, ожидала испытания. Но ладонь была протянута искренне, открыто. И когда она вложила в нее свою руку, ее удивило, как быстро учительница помогла подняться, без колебаний, будто это было естественно. — Теперь, — сказала Айседора, указывая на виолончель, — сыграй еще раз. Уэнсдей взяла инструмент и начала играть. Но на этот раз это было не просто воспроизведение нот. Ее пальцы двигались не от головы, а от чего—то более глубокого, от впечатления, которое она только что пережила. Она играла с той самой искрой, о которой говорила мисс Капри. Это была музыка, которая не имела формы, но имела содержание. Она уже не думала о повторяемости нот, не раздражалась на их однообразие. Вместо этого каждая повторяющаяся фраза стала отдавать ее внутреннее волнение: унижение, странное восхищение, жар под кожей. Все это звучало в музыке. Она позволила музыке стать исповедью. Но исповедью на языке, который не стыдно произнести вслух. Однако долго это не продлилось: вскоре Уэнсдей снова замкнулась, ноты стали тяжелыми, а мелодия вернулась к своему привычному ритму. Айседора медленно, с улыбкой, зааплодировала. — Это было лучше, Уэнсдей. Намного лучше. И всего на несколько секунд. Но эти секунды были прекрасны. Ты позволила себе плыть по течению — и музыка задышала. Но контроль все равно сильнее. Однако это можно наработать. Она подошла к Уэнсдей и положила руку ей на шею, чуть ниже уха. — Это требует веры, Уэнсдей. Веру в себя и в того, кто рядом с тобой. Я хочу быть твоим вдохновением, помочь почувствовать музыку, а не просто ее контролировать. Я хочу быть той, кто вытащит из тебя весь хаос, который ты так старательно прячешь. Уэнсдей не двигалась, ее тело было напряжено. Она только что была на коленях. Уэнсдей Аддамс преклонила колени. И тем не менее она не могла отвести взгляд от горящих глаз Айседоры. Она знала, что это было не просто уроком музыки. Это была игра на гораздо более высоких ставках. И пусть только Айседора посмеет не придать значение и этому. - Уэнсдей влетела в комнату, легкий шум ее шагов раздался эхом по уютному пространству. Энид, удобно растянувшись на кровати в мягкой пижаме, неотрывно глядела в экран телефона, прокручивая ленту в социальных сетях. Хлопок закрывающейся двери заставил ее наконец оторваться и обратить внимание на вошедшую брюнетку. Уэнсдей уже села за свой стол, быстро доставая лист бумаги и карандаш, и начала что-то писать. — Эй, Уэнс, — сказала Энид, осторожно, — еще раз прости, что сегодня бросила вас с Йоко одних в городе. Я, наверное, слишком накрутила себя из-за ссоры с Бруно… Энид остановила себя, когда заметила нечто странное. Удивительно то что Уэнсдей Аддамс всегда печатает на машинке, как бы странно это ни было. Конечно, на уроках она писала ручкой, но никогда, когда это про писательство. Блондинка уже хотела спросить, что случилось, но перед этим понюхала соседку. От нее пахло как обычно загадочный, слегка травяной аромат с нотками пачули и кедра. Но сейчас к этому привычному шлейфу добавился тонкий кисловато-острый запах, который постепенно уступал место мускусно-сладкому оттенку. От удивления молодой оборотень выпучила глаза и посмотрела на Вещь. Они опять перевели взгляд на брюнетку, которая не обращала на них никакого внимания, полностью поглощенная своей работой. Затем Уэнсдей резко схватила голову руками, ее пальцы впились волосы цвета вороньева крыла, словно пытаясь удержать ворох мыслей, которые взмывали в ее сознании вихрем. Ее глаза устремились в поверхность стола, словно ища там какое-то спасение или ответ, и в воздухе зависла тишина. Несколько секунд длилось это молчание, потом она неожиданно поднялась с места, словно приняв важное решение. Листок с написанным быстро засунула в карман — короткий жест, полный решимости и тайны. Невозмутимо, но целеустремленно, девушка опустилась на колени, достала из-под кровати массивный черный сундук, вынула оттуда четыре метательных ножа, каждый из которых был отполирован до зеркального блеска, завернула их в ткань, и положила в рюкзак, после чего почти быстрым шагом ушла из комнаты. После небольшой задержки Энид, в своей мягкой пижаме, быстро надела кроссовки, накрыла плечи курткой, подняла с кровати куртку Уэнсдей и бросилась следом за ней, оставив Вещь — немого и наблюдательного спутника — в пустой комнате. Она догнала Уэнсдей на разграниченной территории для тренировок лучников — месте, где стояли в ряд деревянные мишени, слегка покосившиеся от времени. Уэнсдей, бросив рюкзак на землю, повернулась к Энид, на лице играло странное выражение: глаза горели и были полны одержимости, а плечи, напротив, казались расслабленными — будто она отпустила часть бремени. Нога нервно постукивала в ритме нетерпения. — Ты в порядке? — спросила Энид, обеспокоенно, но не переходя границ. Уэнсдей лишь кивнула, отводя взгляд от обеспокоенных глаз Энид на кулон для связи, который оборотень носила на шее. Уэнсдей краем губ усмехнулась, встретилась глазами с соседкой, выпрямилась и ответила: – Я бы хотела потренироваться в метании ножей. – пожала плечами брюнетка. – В такое время? Не ври мне в лицо. – Это помогает мне думать. И для отработки навыков охоты никогда не бывает поздно, — сказала она, отводя взгляд на темнеющие небеса. — Возвращайся назад, тут холодно для твоей пижамы. Энид долго прислушивалась к изменению в привычном аромате, исходящему от Уэнсдей. Тонкий мускус с сладковатой ноткой вновь взял верх, сменяя тот едва ощутимый, кисловато-острый след. Наконец, кивнув в знак понимания, блондинка неловко передала куртку соседке и медленно повернулась, чтобы вернуться.