Улыбнись перед прыжком

Медбрат вышел вслед за шумной группой, и дверь лазарета с тихим щелчком закрылась, отрезая их от остальной школы. В воздухе повисла звенящая тишина, густо замешанная на запахе антисептика. Уэнсдей смотрела на Айседору, которая стояла у окна, и ее силуэт четко вырисовывался на фоне серого неба. — Уж больно она активная, — протянула Уэнсдей лениво, словно оброненную мысль. — Может, нужно было немного потянуть с тем, чтобы ее вылечить. Айседора смотрит на нее и невольно усмехается — эту черноту саркастических шуток она начала понимать и даже находить в них определенное очарование. — Это заслуга наших врачей и учителей, — ответила она ровным тоном, — что Саманта так быстро восстановилась после всего пережитого. Она всегда излучала особый свет. Может, дело в ее искренности. в том, что она, учитывая ее детство — это почти чудо. живет настоящим, а не прошлым. — Именно поэтому мне жаль, что я не задержалась в библиотеке подольше. Изучить новые теории, насладиться компанией, пока она билась в агонии... — Уэнсдей сделала шаг вперед, затем еще один, сокращая дистанцию с выверенной точностью. Карие глаза учителя стали желтыми и неподвижными. В них промелькнуло что-то — мгновенная, почти животная оценка, раздумье, стоит ли впускать в свою жизнь этот хаос. — Ты не можешь быть серьезна, Уэнсдей, — голос Айседоры был низким, чуть охрипшим. Взгляд брюнетки был напряженным, изучающим, почти голодным. Она остановилась вплотную к Айседоре и, подняв руки, вцепилась пальцами в лацканы ее пальто. Ткань смялась в ее кулаках. Не давая Айседоре времени на реакцию, Уэнсдей приподнялась на носках и потянулась к ее губам. Она сокращала последние сантиметры, в тот момент, когда их губы соприкоснулись Айседора, которая секунду назад была неподвижна, ответила на поцелуй страстно. Поцелуй был не нежным, а требовательным, почти яростным. Руки Айседоры легли на талию Уэнсдей, прижимая ее ближе. Но в ее дыхании был лишний сбившийся такт — мгновение внутреннего колебания, которое Уэнсдей уловила. Она крепче сжала лацканы, словно фиксируя этот миг, этот сбой. — Думаешь, управляешь этим? — сорвалось у Айседоры между поцелуями. — Нет, — уголок губ Уэнсдей дрогнул в почти беззвучной усмешке. — Я наблюдаю, как вы перестаете. Айседора зарычала, и в этом звуке не было ни слова, только сила. Внезапно Уэнсдей сделала резкое, рассчитанное движение, ставя Айседоре подножку с намерением опрокинуть ее на больничную койку Саманты. Но она недооценила рефлексы оборотня. Айседора не упала. Ее тело отреагировало с мгновенной, хищной грацией. Она использовала инерцию Уэнсдей против нее самой. Мир на мгновение перевернулся, и вот уже Уэнсдей лежит на спине на жестком матрасе, который скрипнул под ней, а Айседора нависает над ней. Движение было единым, плавным, смертоносным. Прежде чем Уэнсдей успела среагировать, Айседора перехватила ее запястья и с легкостью завела их ей над головой, прижав к кровати одной своей рукой. Хватка была стальной. Другая рука, согнувшись в локте стала для нее опорой. Айседора наклонилась ниже, ее лицо было в нескольких сантиметрах от лица Уэнсдей, а ее рыжие кудри мягко опустились, словно занавес. — Провокатор, — прошептала она, и в ее голосе слышались низкие, рычащие нотки. Взгляд Уэнсдей оставался вызывающим с оттенком тихого удовлетворения. Она проиграла этот раунд, но не войну. Ее тело предательски выгнулось навстречу, дыхание сорвалось на резкий вдох. На секунду она забыла наблюдать — просто почувствовала ее силу, тяжесть, тепло. И тут же снова поймала себя, превратила ощущение в новую точку анализа. Уэнсдей дернула руками — не для того, чтобы освободиться, а чтобы ощутить, насколько сильна хватка. И довольная улмыльнулась уголком губ. — Укуси меня, — глаза молодой девушки блеснули вызовом. Она сказала это негромко, но так, будто это не просьба, а приказ Айседора лишь сильнее сжала ее руки. Мисс Капри усмехнулась, обнажив на долю секунды клыки. Она медленно наклонилась к шее Уэнсдей, так близко, что та почувствовала ее горячее дыхание на своей коже. — Не указывай мне, что делать, — прорычала она ей прямо в ухо. Уэнсдей пробила легкая дрожь, она чувствовала, как Айседора вдыхает ее запах и глубоко выдыхает, прежде чем снова впиться в ее губы, доминируя в поцелуе. Кровать застонала под их весом, металлические пружины скрипнули. Запястья Уэнсдей горели под хваткой, губы жадно ловили каждое движение. Ее глаза, обычно холодные и безэмоциональные, становились другими — напряженными, изучающими, жадными. Она фиксировала каждую реакцию Айседоры, каждое рычание, каждый вдох, словно собирала материал для собственных выводов. Айседора, наоборот, все сильнее теряла контроль. Поцелуи становились глубже, жестче, а дыхание — прерывистым. Наконец, со стоном, который больше походил на сдавленное рычание, она оторвалась от губ Уэнсдей. Голова ее бессильно опустилась в сгиб шеи девушки. — Черт… — прошептала она, прижимаясь лбом к ее коже. — Медбрат возвращается. Надо заканчивать. Губы Уэнсдей дрогнули, на этот раз ее улыбка была почти тихо-триумфальной, хотя в ней пряталось слишком много намерений. — Тогда мне придется найти вас позже. Айседора не ответила. Лишь коротко выдохнула, будто стараясь сбросить напряжение. Но ухмылка скользнула по ее губам, предательская и слишком настоящая. Она чуть приподнялась, провела пальцем по губам Уэнсдей, стирая остатки помады. — Неряшливо, — пробормотала она, хотя в ее голосе не было осуждения. Когда в тишине послышались приближающиеся шаги, Уэнсдей и Айседора поспешно оторвались друг от друга и поднялись с кровати, но едва скрипнувшая поверхность, на которой они лежали, могла выдать их ситуацию. В дверь лазарета вошел медбрат, и его взгляд сразу же выразил удивление. — Вы еще здесь? — спросил он, чуть нахмурившись, но узнав знакомое лицо в брюнетке решил проявить благодарность. — Спасибо вам еще раз, мисс Аддамс, — сказал он, слегка смущенно, — за то, что определили, что спровоцировало такую реакцию мисс фон Нейман. Уэнсдей, не упуская возможности, ответила своим фирменным ледяным тоном, с легкой едкой насмешкой: — Да, да, вы можете спать спокойно. Я всего лишь делаю вашу работу за вас. – отмахиваясь от благодарности говорит брюнетка, игнорируя выпученные глаза медбрата. Айседора, едва скрывая улыбку в уголках губ, прервала их диалог. Ее голос прозвучал ровно, но с твердой решимостью: — Мне пора на первую пару. И, кстати, твое освобождение от занятий на время расследования закончено, если ты забыла. Уэнсдей, не теряя хладнокровия, отозвалась спокойно, с легким поддразниванием: — Вообще-то в пятницу я была на уроках. Но мисс Капри была настолько поглощена заботой о Саманте, что, наверное, сама не обратила внимание этот факт. Айседора приподняла бровь на слова Уэнсдей, она сделала шаг к двери и, сдерживая легкий вздох, добавила: — Тогда не будем терять время. - Последний звонок с урока отзвенел, оставив в коридорах школы гулкое эхо. Уэнсдей, не задерживаясь, направилась прямиком в музыкальный класс. Она ожидала найти Айседору за роялем, погруженную в музыку или как всегда уделяющую свое внимание после урока ученикам, но комната была пуста. В воздухе еще висел слабый запах пота и легкая смесь парфюма учеников, словно остаток недавнего напряженного дня. Это не соответствовало ее ожиданиям. Легкое нахмуривание вскрылось на лице, и она решила отправиться на поиски. Ближайшим к классу музыки был кабинет миссис Плюты, где на пороге и стояла его владелица — невысокая, горбатая, с гнездом ярко-красных крашеных волос и крючковатым носом. Она увлеченно расставляла астральные карты, что-то бормоча себе под нос. — Миссис Плюта, — голос Уэнсдей был ровен, как надгробная плита. — Вы не видели мисс Капри? Старушка вздрогнула, будто ее выдернули из транса. Ее взгляд, обычно недовольный, стал еще более пронзительным, а бровь что все время была поднята после инсульта, казалось, поднялась еще выше. Она посмотрела на Уэнсдей, затем на карты, а потом обратно на девушку, словно та была каким-то неожиданным, но неодобрительным предсказанием. — Капри? — прошипела она, не отрываясь от карт. — Я что, расписание всего этого балагана должна держать в голове? Мне достаточно того, что я слышу ее и ее бездарностей каждый божий день. Но fata viam invenient - так всегда говорил мой покойный муж, великий пророк. А ему можно было верить. Она поправляет свою высокую прическу, вздыхает нарочито тяжело. Уэнсдей просто ждала, не прерывая учителя, зная, что это плохая затея. — К счастью, наконец-то с меня сняли обязанность следить за школьными мероприятиями. Возраст, понимаешь ли. Они думают, что я старая развалина, а она молодая кровь. К тому же и творческая. — с легкой, язвительной улыбкой продолжила миссис Плюта. — Они наконец-то поняли, что я слишком мудра и стара, чтобы тратить время на эти ваши балы и концерты. Меня может и второй инсульт схватить и в этот раз навсегда! Уэнсдей иронично отмечает про себя: вы, несомненно, переживете нас всех. Такие существа умирают последними. — И что же, кто-то другой получил эту честь? — спросила Уэнсдей, сохраняя хладнокровие. — Да, — прошипела старушка, возвращаясь к своим картам. — Этой чести удостоена мисс Капри. Учитель музыки, которого зачем-то назначили отвечать за танцы и декорации. Ipsum scelus. Подростков усмирять, о ролях договариваться... Ужас. Мне ее почти жаль. Хотя, честно говоря, я всегда подозревала, что за ее спокойным видом скрывается что-то дикое. Теперь это вырвется наружу, и школа узнает, что такое настоящий беспорядок. Прыгая с темы на тему миссис Плюта закончила, не ожидая ответа, и начала проводить дрожащими руками по выложенным картам в схеме Подковы на столе. Уэнсдей медленно кивнула. — Но не обольщайтесь! Пока ничего не запланировано, так что, если ищете повод прогулять латынь — не выйдет. А теперь — не отвлекай меня, discipuli pigri! Не сказав ни слова, Уэнсдей повернулась и ушла, отмечая свою удачу, что преподаватель была в хорошем расположении духа и не выгнала ее как это часто бывало с другими. За ее спиной миссис Плюта вновь начала бормотать о своем покойном муже и неблагодарности учеников. Еще немного поискав, Уэнсдей решила остановиться — ведь она потом просто не будет уважать себя за такую навязчивость. Вечер она провела в компании Вещи. Он интересовался переменами, произошедшими с ней за последние недели. Но брюнетка ловко обходила вопросы, предпочитая отвечать вопросом на вопрос и переводя темы. - На следующий день первой парой стояла музыка. Уэнсдей пришла в кабинет за сорок минут до начала занятий. Дверь оказалась закрыта. Она прислонилась спиной к прохладной стене, пальцы сжали холодный переплет тетради. Ее взгляд был сосредоточен, но с тихим настойчивым оттенком раздражения, которое росло с каждой минутой ожидания. Через 23 минуты к коридору донеслись шаги — тихие, но уверенные. Айседора уже шла с ключом в руках, на лице была легкая сосредоточенность. Черная блузка с длинным рукавом, мягко подчеркивающая линию плеч, и строгие черные брюки. Рукава были закатаны чуть выше запястий. Она подняла взгляд и сразу заметила Уэнсдей. — Ты рано, — мягко сказала Айседора, голос ее звучал спокойным, но чуть ниже обычного. Она сделала шаг в сторону, открывая дверь шире. — Проходи. Айседора спокойно положила папку на стол, раскрыла и быстро стала проходить глазами по тексту, а Уэнсдей, после того как положила тетрадь на стул и рюкзак рядом с ним, не теряя времени, подошла к окну и распахнула его, впуская утренний прохладный ветер с улицы. Затем она достала из рюкзака черный пакет, медленно обернулась, и начала приближаться к учительнице. — Слышала о вашем назначении, — словами, предельно сдержанными, начала Уэнсдей. — Назначении? — переспросила Айседора, слегка нахмурившись и поднимая взгляд от папки с записями. — Вас нагрузили дополнительной внеучебной работой, — продолжила брюнетка, словно делая констатацию. — Ах, ты об этом, — улыбнулась Айседора с горьковатой ноткой. — Несмотря на все мои доводы, директор остался при своем. Кстати, об этом пока никто не знает, кроме меня, миссис Плюты и самого директора. Ты начинаешь собирать слухи, Уэнсдей? — Я искала вас вчера, как и говорила, — спокойно ответила брюнетка. — Спросила у миссис Плюты, и та, как всегда, была слишком разговорчива. — Что это? — наконец заметив пакет, спросила Айседора, наклонив голову и внимательно глядя на него в руках Уэнсдей. — Обещанный чай, — ответила Уэнсдей, словно констатировала очевидное. — Пока вы с Самантой решали ее проблемы в лазарете, мы с Энид отправились в город. Там я купила Лапсанг сушонг — настоящий чай, достойный внимания. Не стоит вам мучить себя столь банальной пыткой, как посредственный пакетированный чай. Она выдержала паузу и добавила, холодно, будто зачитывала рецепт: — Этот чай хорошо сочетается с острыми сырами и с мясными или рыбными блюдами… Как бы странно не звучало то, что говорила Уэнсдей, оборотня это очень тронуло. Для кого-то эти слова прозвучали бы сухо и отстраненно, но Айседору они задели. Не странный чай, а сама забота, спрятанная в безэмоциональной оболочке. Что-то теплое, опасно личное, кольнуло ее изнутри. Она шагнула ближе, остановилась так, что между ними остался лишь сантиметр воздуха. Пальцы сжались в кулак, будто удерживая самоконтроль, а потом… Айседора наклонилась и коснулась губ Уэнсдей. Медленно, благодарно, осторожно, словно пробуя новый вкус. Поцелуй становился глубже, теплее, нарастая как волна. В какой-то момент она развернула Уэнсдей и прижала к краю своего стола. Пакет с шуршанием лег на полированную поверхность, руки Уэнсдей были за ней упираясь в стол, но не долго. Она подняла их и коснулась талии мисс Капри. Движения учителя были мягкие, но уверенные; поцелуй — тягучий, соблазнительный, с оттенком опасности. Но Уэнсдей было мало. Этого было недостаточно. Движение было выверенным и резким. Уэнсдей согнула ногу и просунула колено между ног Айседоры, толкаясь вперед, вторгаясь, провоцируя. Ответом ей был рык. Низкий, разочарованный, вырвавшийся из самой глубины груди. Айседора грубо схватила ее за бедро, отводя в сторону. Движение было инстинктивным, сильным, и оно распахнуло ноги Уэнсдей. И все замерло. Айседора застыла, ее дыхание прервалось. Она смотрела вниз, на картину, которую сама же и создала. Черные гольфы, туго обтягивающие бледную кожу. Край полосатой юбки, задравшийся непозволительно высоко. И темный, выжидающий, абсолютно спокойный взгляд Уэнсдей, направленный прямо на нее. Уэнсдей чувствовала, как напряглось тело над ней. Каждый мускул Айседоры превратился в натянутую струну. Она предположила, что не только мышцы отреагировали на ее провокацию. Чтобы проверить, она потянулась вперед, снова втягивая Айседору в поцелуй. Та ответила рассеянно, ее разум был где-то далеко. Язык Уэнсдей скользнул за ее губы, целенаправленно ища… вот они. Клыки. Более длинные, более острые, чем должны быть. Догадка подтвердилась. Из горла Уэнсдей вырвался тихий, удовлетворенный звук, похожий на мурлыканье. Айседора словно застряла в собственном трансе: ее руки держали Уэнсдей, но движения потеряли силу, поцелуй стал односторонним. Тогда Уэнсдей, все еще не разрывая поцелуя, слегка прикусила ее нижнюю губу. Не до крови. Но достаточно сильно, чтобы боль была острой и ясной. И этого оказалось достаточно. Очнувшись, оборотень ответила на поцелуй, но уже вскоре разорвала его. Их взгляды встретились. Внутри секунды пробежал ток — связь, в которой не было слов. Лишь дыхание, сила и понимание. — Я смотрю, у вас тоже прослеживаются мазохистские черты, — бросила Уэнсдей, задержав взгляд на слегка приоткрытом декольте Айседоры, там, где должен был сверкать кулон. — Мне просто не хочется заглушать то, что я сейчас испытываю, — удивленно, но честно ответила мисс Капри. Пальцы ее сжались на талии Аддамс чуть сильнее, дыхание стало резче, вдохи прерывистыми, почти слышно, как учащенно билось сердце. Уэнсдей испытывает желание поцеловать ее еще раз, что она и делает - тянется за еще одним поцелуем, но оборотень с дразнящей ухмылкой и нахмуренными бровями отстраняется. — Пожалуй, нам стоит готовиться к занятию, — пробормотала Айседора, слегка отпуская плечи, пытаясь вернуть себя в рамки обычного. Уэнсдей задержала взгляд на ее губах еще на мгновение, но уступила, опуская руку, дыхание еще слегка дрожало. Между ними повисла напряженная пауза — смесь желания, контроля и немого согласия, что игра продолжится позже. Айседора отступила, разомкнув хватку и выпустив Уэнсдей из ловушки между столом и своим телом. Брюнетка медленно отошла к стулу, где оставила рюкзак. Но если бы учитель соизволила придти сегодня чуть раньше, у них было бы больше времени. Размышляя, брюнетка достала тетрадь и демонстративно углубилась в старые записи. Через несколько минут звук шагов по лестнице прорезал момент. Первые студенты поднимались к кабинету. До звонка оставалось всего пять минут. И когда в класс начали входить одноклассники, атмосфера уже вернулась в норму. Для всех — кроме них двоих. - Постепенно кабинет заполняется. Уэнсдей мысленно отмечает, что начала запоминать своих одноклассников. Орион – как бы дружелюбно улыбнулся ей, Бьянка с Кентом и Дивиной что-то обсуждали вполголоса, Айджекс сонный поплелся к своему стулу, Корделия, которая расплылась в улыбке, заметив ее, благодарно кивнула и устроилась рядом с Бьянкой. — Кто-нибудь закройте окно, холодина, — пожаловался горгона, обняв себя руками. Кент с явным нежеланием поднялся и быстро сорвал створку, скрипнув замком. Как раз к началу вбежал Найджел, который выглядел свежее, чем на их последней встрече, и занял один из немногих свободных стульев — прямо за спиной Уэнсдей. Последней в класс вошла Энид; возможно, ее не разбудили остальные, а может, она просто медленно собиралась. Сев рядом с ней Энид быстро потянулась за рюкзаком, но резко поворачивает голову к Уэнсдей и шокировано смотрит на нее Ее взгляд метнулся к подруге, обжег лицо Уэнсдей и скользнул вниз — туда, где кожа чуть припухла от недавних поцелуев минутами ранее. Потом она резко оглядывается на остальных и рассматривает каждого с особой тщательностью. Если бы она уделяла такое внимание безумной науке, может она бы не просила Уэнсдей ей помочь. Айседора, стоявшая у стола, держала руки на папке так, будто боялась выронить ее. На мгновение пальцы ее сжались слишком сильно, костяшки побелели. Она подняла голову, и голос прорезал гул шепот, привлекая внимание всех в комнате: – Добрый день, жаворонки, сегодня мы поговорим что такое арии в опере, их роли и особенности. А еще обсудим, как ария становится невероятно мощным инструментом, особенно если ее исполняет сирена. Это заставляет Энид повернуться и наконец достать тетрадь с ручкой. Энид слишком сосредоточена на Уэнсдей и не замечает, как странно ведет себя учитель музыки. Остальные же еще не до конца отошли после вчерашнего – не выспались и похмелье в купе со скучной темой тоже рассеяны. — Итак, начнем с простого, — продолжила Айседора, и ее голос зазвучал уже мягче, но пружина напряжения в нем слышалась отчетливо. — Ария — это сольное вокальное произведение, которое исполняет один голос под сопровождение оркестра. Если сравнивать, ария — это как драматический монолог героя в пьесе. Только вот в опере этот монолог не произносится, а поется. То есть это не просто слова, а чувства, эмоции в чистом виде. Уэнсдей была единственной в классе, кто не отрывал глаз от Айседоры, остальные ученики, словно загипнотизированные скукой и похмельем, уткнулись в текст прошлых занятий или сосредоточенно чертили что-то в своих тетрадях на коленях. Учитель говорила слишком быстро, будто зачитывала текст наизусть. Пальцы то и дело скользили по краю стола, выдавая нервный ритм. — Основная функция арии — выражение глубины чувств и мыслей персонажа. Например, так она может быть наполнена страсть любовь гневом грустью или торжеством, в отличие от типа ария, приостанавливает действие спектакля дает возможность погрузиться в эмоции героя раскрыть его внутренний мир именно поэтому ария часто становится кульминационными моментами оперы. Пишем. Мисс Капри дает знак рукой записывать следующую информацию: — Арии бывают разных типов, например, в традиционной итальянской опере. Например, в традиционной итальянской опере была широко распространена форма «da capo» — это когда первая часть арии повторяется в конце, и получается такая замкнутая, красивая музыкальная структура – мисс Капри выдерживает паузу чтобы остальные успели записать основные моменты - Есть ария «lamento» — это выражение жалобы, печали. «Героическая ария» — полна решимости и силы. А «любовная ария» — про чувства и переживания персонажей. Текст лег на страницы в тишине — только звук скрипящих ручек был слышен. – Ария появилась еще в начале XVIII века в Италии одновременно с рождением самого жанра оперы. Композиторы тогда искали способ добавить драме больше эмоций, больше выразительности. Мелодии сольных номеров — арий — помогали зрителям глубже понимать, что творится в душе героя. Без арии опера была бы просто набором событий, но с ариями это превращается в настоящее искусство — опера становится душой и сердце спектакля. Кто-то зевнул, но класс постепенно втягивался. Айседора шагнула ближе к ученикам, и свет из окна упал на ее волосы и те стали ярко золотистыми с медными оттенками. Уэнсдей чуть прищурилась. В ее глазах было слишком много удовлетворения и насмешки. Она знала, что голос, которым Айседора сейчас удерживает внимание, едва не сорвался несколько минут назад. – Чтобы лучше понять, что такое ария, давайте посмотрим конкретный пример. Возьмем оперу Леонарда Бернстайна «Кандид или Оптимизм», написанную в 20 веке по философской повести Вальтера. – самообладание мисс Капри постепенно вернулось и она вела урок уже более спокойно —  Там есть героиня — Кунигунда. Ее жизнь — сплошное чередование трагедий и смешных моментов. Она оказывается в роскоши, но за это приходится дорого платить. И вот у нее есть знаменитая ария «Glitter and Be Gay». В заднем ряду кто-то нервно хмыкает. Уэнсдей поворачивает голову и ледяным взглядом заставляет шум прекратиться. Айседора продолжала: – Музыка там искрится, сверкает, будто фейерверк, — рыжеволосая женщина вдумчиво ходит по классу перед учениками, жестикулируя, — но, если прислушаться к словам и тому, как поет Кунигунда, мы слышим едкий сарказм и горечь. В песне она фактически говорит: «Да, я вся в золоте и драгоценностях, но, чтобы этого достичь, я вынуждена жить не так, как хочу. Мое счастье — это маска». Вот сила арии — показать внутреннее противоречие героя. Снаружи — блеск, радость и смех, а внутри — боль, ирония и отчаяние. Музыка моментально помогает это почувствовать. Певице нужно петь невероятно сложно — высокие ноты, смех и плач одновременно. Для зрителей это красивое, но очень глубокое переживание. Для зрителей это красиво, смешно и трагично. — Теперь важно понять, что ария никогда не звучит в пустоте. Ее поддерживает оркестр. Что делает оркестр во время арии? Он создает фон, помогает голосу звучать главенствующе, например, играет тихими струнными с медленным ритмом, рисует атмосферу — будь то радость или ирония. Иногда оркестр даже «спорит» с певцом, как будто он — второе «я» героя. Представьте, если герой поет про счастье, а оркестр играет ярко и весело. Но если герой при этом скрывает боль — оркестр может намекать на это тревожными, мрачными нотами. — В лирических ариях особенно важны струнные: скрипки, виолончели — они делают звук плавным и нежным. — Айседора посмотрела на тех учеников, кто играл на данных инструментах, чтобы зафиксировать это — В героических ариях чаще звучат трубы и литавры — подчеркивая величие и драму. А в комических ариях — легкие флейты, кларнеты и даже неожиданные инструменты, которые помогают подшутить над героем и создать веселое настроение. Мисс Капри делает паузу для записей, пока все пишут Орион поднимет руку. — Да, слушаю? — Айседора чуть приподняла голову и улыбнулась Ориону. — Прошу прощения, но вы не упомянули фортепиано – лицо Ориона изображает замешательство и интерес. Явно наигранные, думает про себя Уэнсдей. Паразит просто зарабатывает себе очки такими вопросами. — Фортепиано — не основной инструмент оперы. На сцене вы почти никогда не услышите его. Там главный инструмент — оркестр: скрипки, флейты, трубы, ударные. Но в классах и на репетициях пианино незаменимо. Концертмейстер играет партитуру в упрощенном виде, заменяя собой целый оркестр. Благодаря клавишам певец может отработать гармонию, услышать баланс. Она делает паузу, привлекая внимание учеников к следующему блоку. – Но здесь, в Неверморе, мы должны помнить: ария — это еще и оружие. сирены, как вы знаете, используют голос не только для общения, но и для воздействия. Атмосфера в классе будто немного изменилась. Эта тема затрагивала их мир и это наконец дало повод остальным проснуться. Теперь класс уже не был просто собранием сонных учеников. Кто-то затаил дыхание, кто-то напряг пальцы, кто-то невольно наклонился на стуле. Каждый почувствовал, что ария — не просто звук, а инструмент влияния. — У каждой сирены есть свои «арии», и это вовсе не просто метафора. Что же такое сиренская ария? Это особая форма вокализации, где звук и магия сливаются воедино. — Сиренская ария лучше всего работает в открытых пространствах — воде или большом зале, потому что там звук резонирует во столько раз сильнее. — Она опирается на стол, скрещивая руки. — Поэтому вы почти никогда не услышите сирену одну. Они ждут, когда море или театр станут их союзниками. — Если посмотрите на арии в классической опере — Верди, Пуччини… — она чуть поднимает голову, словно вслушиваясь в воспоминание. — Вы заметите, что они способны менять состояние слушателя. Люди выходили из театра в слезах. Она остановилась, на мгновение замерла, взгляд ее стал глубже, появилась легкая серьезность с оттенком таинственности. — Сирены же довели это до предела. Ее голос стал твердым, четким, с легким авторитетом, но без жесткости, призывая к осмысленному вниманию: — Итак, запомните: для людей ария — это искусство. для сирен — это инструмент власти. и когда мы говорим «ария», мы всегда должны спрашивать: «кто поет? и с какой целью?» Когда Айседора замолчала, на несколько секунд в кабинете повисла тишина. Кто-то все еще дописывал конспект, кто-то задумчиво вертел ручку. Учительница, словно услышав внутреннее напряжение класса, плавно и вовлеченно перешла к вопросам. Вскоре начали подниматься руки. Бьянка — первая, как и следовало ожидать подняла руку. Ее взгляд был острым и собранным, голос ровным, но сильным, как будто она знала, что сейчас задаст важный вопрос: — А если сирена забудет слова арии? Она теряет силу или наоборот — голос становится еще опаснее? Айседора чуть прищурилась. — Слова важны для формы, но не для сути, — спокойно ответила она. — Когда сирена забывает текст, голос освобождается от правил и превращается в чистый поток силы. Опаснее? Несомненно. Именно поэтому на экзаменах мы требуем знать текст наизусть — не ради красоты, а чтобы не рисковать жизнью слушателей. — Только не говорите, что у сирен будет отдельный экзамен! — разочаровано возмутился Найджел, откидываясь на спинку стула, скрипнув деревянными ножками. Айседора повернула голову к нему. Ее голос стал мягким, но в этой мягкости было куда больше силы, чем в крике: — У всех будут экзамены. Но у сирен — особая форма. У вас голос — это оружие. Не проверить его — значит, позволить вам выйти в мир с заряженным пистолетом без предохранителя. Она сделала паузу и, слегка склонив голову, добавила: — Кстати, Найджел, ты же знаешь: экзамен — это не наказание. Это шанс доказать, что вы можете контролировать себя. Несколько студентов хихикнули. Кто-то из сирен — вероятно Дивина — фыркнул, но сдержанно. Теперь поднял руку Орион, что прежде с насмешкой смотрел на крашенного блондина. С вежливой улыбкой он задал свой вопрос: — Скажите, а были ли композиторы, которые писали арии специально для… не-людей? Айседора кивнула. — Конечно. В XVIII веке существовала школа так называемого «черного барокко». Тогда создавались партии для оборотней, вампиров и, разумеется, сирен. Большинство рукописей уничтожили — слишком опасные они были, слишком точно учитывали «неклассические» возможности голосов. Но кое-что хранится в подвалах библиотеки Невермора. Класс заполнился ухмылками и кивками, кто-то зашептался. И вдруг — ровный, темный голос Уэнсдей. Она не подняла руку, просто заговорила, разрезав воздух: — Почему у некоторых певцов на высоких нотах лопаются бокалы, а у сирен — иногда чье-то сердце? Класс моментально стих. Даже Энид перестала постукивать ручкой по тетради и напряглась. Учитель выдержала паузу, сжала пальцы на краю стола, словно держалась за него, чтобы не выдать лишнего. Она чуть подалась вперед, медленно, чтобы контролировать тело. — Все просто. Стекло резонирует с частотой звука — это физика. Сердце же откликается на магию и страх, наложенные на звук. Сирена может поймать резонанс не только с бокалом, но и с внутренним ритмом человека. И если совпадение слишком точное… последствия вы сами понимаете. Несколько студентов заскрипели ручками по бумаге, но Уэнсдей не отвела взгляда. Айседора чувствовала ее, как тень, как жаркий взгляд, прожигающий насквозь. Корделия подняла руку. Взгляд рыжеволосой девушки был наполнен любопытным блеском: — Правда, что некоторые арии способны менять кровь слушателей — и поэтому их запрещено исполнять? В этот момент прозвенел звонок с урока, но все его казалось не слышали. Взгляды метнулись к рыжеволосой девушке, на лицах отразилось недоумение, смешанное с легким страхом. Уэнсдей, сидевшая с безупречно прямой спиной, не повернула головы, но в ее глазах промелькнула тень неподдельного интереса. Айседора кивнула и чуть прошла вперед. — Абсолютная правда. В медицине изгоев известен феномен «арийной мутации». Длительное воздействие некоторых частот меняет состав крови: повышает ее свертываемость или вызывает кровотечения. Поэтому ария «Красный прилив» была запрещена еще в XIX веке. Шепот стих. — Некоторые сирены способны проникать с помощью арий на фундаментальный уровень — до взаимодействия с молекулами в крови и даже ДНК. — Она выдержала паузу, и эта пауза давила сильнее, чем слова. — Такие песни не просто музыка. Это инструменты трансформации. Они могут лечить. Могут ломать. Голос ее смягчился, но не потерял веса: — В этом и заключается суть сиренских арий: они меняют тех, кто слушает, глубже, чем вы готовы себе представить. Тишина тянулась вязкой нитью. И только Айджекс, не выдержав, вскинул руку. — А почему в оркестре так много струнных? Это из-за того, что они звучат похоже на голос сирены? Несколько студентов прыснули от смеха — вопрос прозвучал слишком просто на фоне всего сказанного. Айседора посмотрела на него иначе, мягко. Ее губы дрогнули в почти-улыбке. — Нет, Айджекс. Струнные не имитируют сирен. Голос сирены уникален, его невозможно воспроизвести. Секрет скрипок и виолончелей в другом. Она подняла руку, будто ощупывая воздух. — Помните, мы говорили о частотах? Струнные создают самый богатый спектр вибраций. Эти волны проходят сквозь вас, заставляют звучать ваши собственные внутренние струны. Не зря говорят «играть на струнах души». В этом выражении куда больше правды, чем вы думаете. Она кивнула мальчику, и на миг напряжение спало. — Молодец, что спросил, — добавила Айседора. — Вопросы — лучший способ учиться. Мисс Капри глубоко вдохнула, глаза ее пробежали по классу, задерживаясь на каждом лице. — На сегодня все, — сказала она, голос ровный, уверенный, но с легким оттенком командного тона. — Домашнее задание: выбрать одну арии из как из репертуара людей, так и из репертуара изгоев и описать, как их голос мог воздействовать на слушателя. Не просто текст или перевод, а влияние, резонанс, эмоции. И подготовить краткий анализ: кто поет, с какой целью и какой эффект достигается. Записываем. Ученики начали складывать ручки и тетради, шуршание страниц заполнило кабинет. Найджел топнул ногой, слегка раздраженно, и откинулся на спинку стула, задрав голову вверх. Дивина, усмехнувшись, уколола его ручкой в бок, тихо, но отчетливо — Найджел вздрогнул, сдержав смешок. Когда класс стал опустевать, Уэнсдей задумалась и решила остаться, чтобы поговорить с мисс Капри. Но едва она встала с места, как встала и Энид, не отрываясь от брюнетки, словно хвостик, который нельзя было так просто оставить позади. Энид в это время прищурилась. Она уловила перемену в подруге еще до урока: чуть теплее взгляд, чем обычно, слишком безупречно сидит, будто прячет след и, разумеется, едва видный след от помады. Но она не чувствовала на соседке чужого запаха. Это и сбивало с толку: Уэнсдей определенно кого-то целовала, Энид это чувствовала каждой клеткой — и все же не могла понять кого. Айседора захлопнула папку на столе, подняла глаза. На мгновение — прямо в глаза Уэнсдей. Там промелькнуло что-то — тень признания, осторожная искра, которую сразу же поглотил ее обычнная нейтральность. Уэнсдей уловила это. Остановилась на секунду, уже готовая остаться, но заметив Энид поняла, что сейчас нельзя. Она поправила воротник, словно просто привела себя в порядок, и ровным голосом произнесла: — Пойдем. Нам еще нужно закончить твой конспект. Энид моргнула, удивленная, но кивнула и подпрыгивая за ней. — Спасибо за такую интересную лекцию мисс Капри! — энергично крикнула на прощание молодой оборотень. Айседора подняла голову и уловила короткий, слишком быстрый раздраженный взгляд Уэнсдей. Всю дорогу до следующего урока истории и культуры изгоев Энид не переставала задавать вопросы Уэнсдей — не прямые, но предельно наводящие. Ее голос то становился мягче, то приобретал легкую настороженность, будто тонко подбираясь к скрытым мыслям: — Ты выглядишь странно довольной… Что-то случилось? — голос Энид был слишком легкий, но в глазах горела охота. Уэнсдей даже не повернула головы, но слегка приподняла уголок губ. Энид нахмурилась, но не отступила, вопросы все продолжались: «У тебя на губах была помада? Я видела. Ты никогда ее не носишь.» «Ты же знаешь, можешь мне рассказать… Я никому не скажу.» - Позже вечером Уэнсдей решила сыграть на виолончели. Возможно, Айседора отзовется на звук — и тогда у них появится шанс обсудить, как отвести подозрения Энид. Дополнительные обязанности показались бы подходящим наказанием для чрезмерного любопытства. Но, к несчастью, Энид сама напросилась сопровождать ее в класс музыки, внезапно проявив интерес к ее репетициям. Они вошли в кабинет. Айседора сидела за столом, проверяя эссе. Пальцы мягко постукивали по бумаге, взгляд бегал по строкам, губы чуть приподняты в полуулыбке, когда она услышала шаги. Когда дверь открылась, она уже приподняла голову и оценила входящих — удивление смешивалось с легкой радостью. — Энид к нам сегодня присоединится? — попыталась улыбнуться Айседора, голос мягкий, но с легкой ноткой удивления. Она встала из-за стола и подошла к девочкам. Уэнсдей без колебаний, голос ровный, как сталь: — Она увязалась за мной как щенок. Энид, чуть нахмурившись, но с невинной улыбкой на губах: — Я просто хотела посмотреть, что ты делаешь. Айседора пожала плечами, разведя руки в жесте, указывающем на множество инструментов в комнате: — Может, все же захочешь попробовать освоить новый инструмент? В классе есть все — от гитары до флейты. Энид улыбнулась едва заметно, взгляд остался твердым и непреклонным: — Инструменты — не для меня. Я предпочитаю наблюдать и танцевать. — Может, тогда Уэнсдей что-нибудь для тебя сыграет? — предложила Айседора, поворачиваясь к брюнетке с доброжелательностью. Уэнсдей скользнула взглядом между ними, не произнося ни слова, достала виолончель, разместилась на стуле у сцены, аккуратно подогнув ноги, словно готовясь к спектаклю. Ее движения были точны, почти театральны: легкое касание смычка к струнам, пальцы выверены до миллиметра. И началось «The Pink Panther». Мелодия — игривая, прыгучая, комичная, словно детективный мультфильм ожил в кабинете. Но взгляд Уэнсдей оставался холодным, лицо неподвижное. Каждое скачкообразное движение смычка подчеркивало ее внутреннее раздражение, контрастируя с комичным характером музыки. Это был тонкий сигнал Энид. Я знаю. Музыка наполняет пространство, колет слух блондинке, при этом проявляя внутреннее раздражение Уэнсдей — комичное, почти детективное, как если бы она издевалась над самой ситуацией. Энид морщится, ловя каждую шутливую импровизацию, которая будто бы провоцирует ее быть слишком очевидной. Уэнсдей играет с паузами. У молодого оборотня проступила легкий румянец на щеках — смущение, смешанное с удивлением. Айседора, не выдержав, тихо рассмеялась. Смех дрожал в комнате, мягкий, заразительный, нарушая напряжение, словно солнце сквозь ледяной воздух. Она догадалась о плане Уэнсдей, но смотреть на ее сосредоточенное, раздраженное лицо пока она играла такой легкий и юморной тон было до боли забавно. Уэнсдей остановилась, подняла бровь, ироническая полуулыбка скользнула по губам: — Ах, вижу… Энид уже танцевала этот танец, я всего лишь подыграла ей на инструменте, — голос ровный, сухой, с ноткой сарказма. Но зная Уэнсдей можно было сказать, что она всего лишь поддразнивала соседку. Энид осталась стоять на месте всего на мгновение, ее щеки еще горели от холодной насмешки Уэнсдей, но она не сделала и шага в сторону двери. Вместо этого, тихо отступила к роялю, где обычно сидел пианист, и аккуратно устроилась на скамейке, сложив руки на коленях. — Мы все оценили твой юмор, Уэнсдей. Давай серьезно. Что бы ты хотела сегодня исполнить? — спросила Айседора игриво, но с оттенком ожидания. Уэнсдей вздохнула тихо и снова опустила смычок на струны и начала играть — переходя от «The Pink Panther» к более тяжелому, мрачному ритму «Iron Man». Каждый ее взмах смычка рвал воздух резкими, колкими звуками — почти агрессивной грубостью, которая словно царапала уши. Мелодия несла в себе и вызов, и отчуждение, идеально выражая раздражение и отчаянную попытку изгнать назойливую тягу Энид. Айседора, словно про себя, тихо отмечала моменты: «Отличная техника… чувствуется внутренняя сила… продуманная экспрессия…» Энид резко и удивленно повернулась к учителю, как только слышала эти слова. Ее губы приоткрылись, глаза сверкали непониманием, поражалась как можно было не только слушать, но и оценивать подобную мелодию? Каждый резкий скрежет смычка царапал слух, раздражал нервные окончания. Для нее эта мелодия была чужой, грубой, слишком прямой, почти болезненной. И все же, переводя взгляд на Айседору, Энид уловила другой слой — легкое поднятие уголков губ, блеск в глазах учителя было полно восхищения, удивительно глубокого, почти интимного — и в этот момент Энид ощутила, что в этом классе происходит что-то, чего она не понимает. Уэнсдей, ощущая внимание Айседоры, слегка наклонилась вперед, смычок провел по струне с тонкой изменой тембра, чуть замедлив ритм. Звук стал длиннее, более резонансным, почти шепотом. Ее глаза скользнули к Айседоре, мгновение соприкосновения взглядов — как электрический разряд. На губах учителя скользнула полуулыбка, едва заметная, но Айседора ее уловила, как мгновение личного, закрытого мира. Когда последний аккорд затих, Уэнсдей опустила смычок, дыхание ровное, лицо по-прежнему неподвижное. Она позволила себе легкий кивок в сторону Айседоры. — Интересно, — наконец сказала Айседора, разглядывая тонкие линии пальцев Уэнсдей на струнах, — ты вложила в это все свои эмоции. Сильнее, чем обычно. Грубовато, но впечатляюще. Айседора начала медленно подходить к виолончели и Уэнсдей. — Вижу, контроль над смычком и динамикой сильный… — ее голос ровный, спокойный, но в нем скользнула едва заметная острая нота — тонкая критика. — Но в некоторых переходах ноты теряли плавность. Слишком резкие скачки ритма, особенно на быстрых партиях, слегка нарушают гармонию. Уэнсдей на секунду напряглась, не поднимая глаз, и слегка сжала пальцы на струнах. Мимика оставалась невозмутимой, но по линии губ можно было уловить почти незаметную иронию. — Понимаю, — сухо ответила она, чуть наклонив голову, почти без эмоций. — Но это сознательный выбор. Резкость передает характер мелодии. А если бы я сгладила все углы… цель потерялась бы. Айседора кивнула, не споря, но взгляд ее стал мягче, как будто она оценила смелость и намерение, несмотря на «неидеальные» технические моменты. Энид, сидя на стуле пианиста, с трудом скрывала удивление. Для нее эта критика была частью урока: музыка здесь — инструмент силы, а Уэнсдей — мастерски использует каждую деталь, даже если формально нарушает «правила». Айседора подняла взгляд от Уэнсдей, в ее глазах еще дрожала искра от услышанной мелодии. Она сделала шаг ближе, голос стал мягче, почти осторожным: — Знаешь… мы могли бы попробовать сыграть что-нибудь вместе. Энид загорелась от этого предложения – мисс Капри точно не будет играть что-либо подобное грубое: — Это просто замечательная… Уэнсдей вскинула голову резко, как будто ее оскорбили. Лицо ее оставалось непроницаемым, но в голосе прозвенел холодный металл: — Нет. На сегодня достаточно. Энид пора идти спать. Завтра — полнолуние. Ей лучше запомнить, как выглядит ее кровать, чтобы не забыть дорогу обратно. Интонация была ровной, но скрытая усмешка скользнула в словах — тонкий, язвительный намек, словно команда собаке: «место». Айседора же на секунду замерла. Она явно не ожидала столь резкого отказа — тонкие брови приподнялись, дыхание стало чуть тише. В ее взгляде мелькнуло разочарование: они пробыли так мало, а в воздухе было столько нераскрытого — музыка, напряжение, возможность дуэта, который она ощущала почти как продолжение их недавнего поцелуя. Но учительница сдержала разочарование, выровняла дыхание и, собрав все силы контроля, тепло улыбнулась: — Хорошо. Тогда отдыхайте. Завтра будет долгий день. Энид и Айседора тихо говорили Уэнсдей неторопливо и аккуратно убирала виолончель, движения точные, методичные, словно ритуал. Энид первой поднялась, почти поспешно, и направилась к двери, ее энтузиазм вернулся: — Пошли уже, Уэнсдей! Уэнсдей направилась к двери и соответственно подошла к Айседоре, та протянула руку и мягко провела пальцами по ее плечу. Легкое касание — достаточно, чтобы по коже пробежала искра. — Увижу ли я тебя завтра на обеде? — ее голос был низким, почти интимным, с оттенком надежды. Уэнсдей задержала взгляд на ее лице. На губах появилась тонкая полуулыбка, в голосе — сарказм, но и обещание одновременно: — Только если вы заварите тот чай, что я выбрала. Айседора чуть прищурилась, уголки губ дрогнули — и в ее глазах вспыхнул мягкий свет. — Уэнсде-е-е-й! — протянула Энид из коридора, голосом, полным нетерпения. Уэнсдей медленно двинулась к двери. И только Энид заметила, мельком взглянув через плечо, как они стоят слишком близко — ближе, чем Уэнсдей обычно подпускает к себе кого-либо. И когда они вышли в коридор, Энид, прикусив губу, пробормотала почти неслышно для себя: — Наконец-то ты нашла себе наставника.