Улыбнись перед прыжком

День тянулся вязко, как холодный мед. Снаружи дул сухой холодный ветер, стекла окон дышали серым светом, и весь кампус казался сонным. Энид держалась чуть в стороне — будто дала обещание самой себе не наступать Уэнсдей на пятки. Но все равно — ее глаза искали, следили. Восторг, вплетенный в подозрительность: особенно остро — когда Уэнсдей разговаривала с кем-то другим. Энид излучала радужный восторг и подмешанное к нему что-то подозрительное и слишком внимательным наклоном головы. — На выходных компанией идем в караоке, — голос Энид, легкий, певучий, но слишком небрежно-серьезный, словно плохо спрятанную радость, все равно видно, — Тебе с нами скучно будет, но… я слышала в городе открыли винтажный кинотеатр. Прокат старого черно-белого. Это как раз твое. Уэнсдей подняла глаза от общения с Вещью. Лицо — ровное, как свежий паркет. Голос, холодный и спокойный, отмеренный: — Я не собираюсь ехать в город на этих выходных. Улыбка Энид только выросла, а взгляд стал понимающим, но она попыталась это скрыть за напускной серьезностью – поворачиваясь к своему шкафу и открывая его. — Хорошо. Повеселись тогда, — Интонация была светлая, почти насмешливая. Уэнсдей вернула свое внимание Вещи. Позже вечером в комнате Уэнсдей неспешно перелистывала страницы книги по практическим проклятиям. На хрустальном шаре загустело мерцание, и появились силуэты родителей. Гомес, с сигарой, зажатой в зубах, наклонился ближе, его глаза горели, как угли, а голос, густой и теплый, обволакивал, будто дым: — Моя темная звезда, ты выглядишь, как смерть на рассвете! Какая бледность, какая мрачность! Мортиша, сидя в кресле, похожем на трон, лениво крутила в пальцах черную розу, ее лепестки осыпались, как пепел. Голос матери тянулся лениво, как шелк по коже, с привычной смешинкой в горле. — Неужели мы тебя застанем за таким… прозаическим занятием, как учеба? Уэнсдей, дорогая, я чувствую, ты копаешь глубже, чем могилы на нашем кладбище. Что скрываешь? Уэнсдей перелистывали страницы книги, они пахли сыростью и старым деревом. Ее лицо было неподвижным, но глаза блеснули, как ножи. — Ничего, что стоило бы вашего внимания. Школьные проклятья слишком... банальны. Гомес наклонился ближе, его усы дрогнули, а глаза загорелись, как угли. — Банальны? О, моя девочка, ты должна рассказать им о старом проклятье Аддамсов! Тетя Мисерия до сих пор шепчет о нем из могилы! Уэнсдей приподняла бровь, ее голос был холодным, но с легкой насмешкой: — Если тетя Мисерия все еще шепчет, вы плохо закопали. Мортиша рассмеялась, ее смех был низким, как звон колокола в тумане. Она отбросила розу, ее пальцы, длинные и бледные, коснулись шара. — Ах, милая, ты права. Гомес рассмеялся, его смех был громким, почти театральным, и он хлопнул ладонью по столу, отчего шар дрогнул. — Мы с твоей матерью скоро навестим тебя и Паксли. Уверен, тебе будет приятно провести время с семьей. Вы должны быть в прекрасной форме для семейного праздника. — Праздника? — Уэнсдей приподняла бровь, взгляд ее остался сухим, но уголки губ тронула едкая искра. — Кого хороним? Смех, горячий и густой, разлетелся в ее сторону сквозь стекло шара. Мортиши мечтательно выдохнула: — Ах, милая, твое чувство юмора — наш лучший семейный портрет. Мы так соскучились. Уэнсдей склонила голову набок, пальцы лениво коснулись холодного стекла. Мимика оставалась бесстрастной, глаза — бездонными, но грудь будто усилием сделала лишний вдох. — Тогда увидимся на кладбище. Через двадцать минут Энид уже металась по комнате, готовясь выйти встречать остальных из стаи. Радужная блондинка касалась кулона на шее, быстро направляя свои слова сквозь невидимые эфиры к своим товарищам. Когда Энид направилась к двери, чтобы шагнуть навстречу ночи, она вдруг заметила, как Уэнсдей тоже сделала движение в сторону двери. Отпустив кулон, она остановилась и посмотрела на девушку. — Пойдешь со мной? — голос ее прозвучал больше пораженно, чем удивленно. Уэнсдей не отводила глаз и кивнула без слов, впуская в себя этот момент. Энид задержала взгляд на ней на пару длинных секунд — дольше, чем когда-либо — а затем, с легким покачиванием и едва заметным подпрыгиванием, направилась к двери. Она выскользнула в коридор, бросив через плечо: — Пока, Вещь! Вещь отозвался резким щелчком пальцев. На поляне собирались оборотни, они были уже переодеты в теплые спортивные костюмы. Воздух был натянутым, пахло металлом и сухой землей. Айседоры нигде не было видно, поэтому, Уэнсдей решила подойти к третьему знакомому лицу в этом месте. Элджернон стоял, чуть согнув плечи, разговаривая с девушкой-оборотнем, которая сидела на пеньке. В его позе чувствовалась усталость, но голос оставался мягким, даже когда он кивнул Уэнсдей. — Мисс Капри совсем решила вас распустить? — ее вопрос звучал ровно, как будто он был риторическим. Элджернон вздохнул, провел рукой по затылку, взгляд его оставался спокойным: — Она сейчас занимается организационными моментами… превращение Сэм. Вчера родители приехали. До этого они звонили по несколько раз на дню. Сейчас их не пускают в палату. Девушка рядом с ним вдруг повернулась к Уэнсдей, лицо ее вспыхнуло благодарностью. — Еще раз спасибо за то, что ты внесла свой вклад в выздоровление нашего золотистого ретривера, — ее голос дрогнул, но в нем была искренность. — Помогать — не моя привычка. Просто не люблю недооформленные трупы. — в своем стиле ответила Уэнсдей. И тут же заметила на воротнике девушки маленькое движение — паук пробежал по ткани. — Забавное совпадение. Именно из-за этого вида Саманта и «ухватила» такой эффект. — сказала Уэнсдей спокойно. Но девушка не вздрогнула. Наоборот — тихо засмеялась, пальцы уверенно подхватили паука. Она протянула его на пальце к Уэнсдей. Паук дернулся и вонзил хелицеры в ее кожу. Тело девушки содрогнулось, дыхание сбилось, пальцы свело судорогой. Лицо побледнело, ее явно затошнило. Она судорожно втянула воздух. Элджернон коротко чертыхнулся, поддержал ее за плечо, сунул бутылку с водой. Она пила рвано, вода стекала по подбородку. Ее дыхание постепенно выровнялось. Лицо побледнело, но улыбка так и осталась — странная, чуть упрямая. Эл развел руками, обращаясь уже ко всем: — Перед полнолунием — всем минеральной воды. Это немного сбило с току Уэнсдей. Казалось бы, несвязные факторы. Но проанализировав вводные поняла, что это действительно хороший совет ведь трансформация — нагрузка на сердце и мышцы, а соль и жидкость предотвращают судороги и коллапс. Как и говорила мисс Капри на собрании оборотней, на которых уэнсдей успела побывать перед началом, каждый настраивался перед трансформацией по-своему — кто-то рядом уже ел, другие — отказывались от еды, глаза у них стекленели в ожидании. В стороне двое оборотней качали головами в такт агрессивной музыке из телефона — один даже играл на воображаемой гитаре, пальцы взмывали в воздухе, будто рвали пространство. Уэнсдей закатила глаза, сухой жест, будто пытается отмахнуться не от людей, а от всей сцены вокруг. Шаги ее были ровные, но чуть ускоренные, словно каждое движение отмерялось с холодной точностью. Она подошла к Энид, остановилась на полшага ближе, чем требовалось, и ровным голосом, в котором скользнула ледяная насмешка, бросила: — Эта луна называется луной охотника. Не оплошай. – Уэнсдей кивнула радужной блондинке. Энид расправила плечи, улыбнулась ярко, по‑щенячьи, но в этой улыбке дрожало напряжение. В ее зрачках отражалась луна, и пальцы, стиснутые на бедре, выдавали натянутую готовность. - Холодный ветер вился над поляной, словно дыхание призрака, цепляясь за края пледов и пробирая до костей. Осенний вечер, около одиннадцати, трава под ногами Уэнсдей похрустывала, ломкая от первых заморозков, а воздух пах сырой землей и опавшими листьями. Уэнсдей отметила масштаб: ученики всех курсов собралась на поляне на общем уроке астрономии — человек сто пятьдесят, сидели и полулежали кучками — по десять вокруг каждого телескопа, их голоса сливались в низкий гул, как рой потревоженных ос. Уэнсдей сидела на краю черного пледа, ее пальцы лениво перебирали страницы тетради, выпущенной школой. Чернила в ней, настоянные на свете звезд и луны, мерцали мягким серебром, а на каждом развороте в маленьком окошке струился магический песок, отсчитывая время наблюдения. Она провела по нему ногтем— песок дрогнул, словно живой, и медленно потек, отмечая, сколько времени у нее заняло данное задание. По поляне между пледами неторопливо проходила учитель астрономии миссис Ривз — женщина возраст которой уже больше приближался к пятидесяти, невысокая, с мягкими округлыми чертами и тяжелой походкой. Фиолетовый плащ цеплялся за края травы, и каждый ее шаг сопровождался легким покачиванием плеч. Она останавливалась у групп, чуть больше внимания уделяя первогодкам: словно она терпеливо объясняла им, как полнолуние меняет силы изгоев. Из‑за травмы произошедшей несколько лет назад говорить она могла, но ее речь была настолько искаженной, что разобрать слова оказалось почти невозможно. Однако миссис Ривз, обладая способностями эмпата, научилась использовать их иначе. Теперь ее мысли перетекали прямо к ученикам – словно кто-то вкладывал слова прямо в сознание. Она не могла охватить всех сразу, поэтому перемещалась от одного телескопа к другому, оставляя за собой легкое послевкусие чужих эмоций. Уэнсдей оказалась в группе с Йоко, Найджелом, Джеки и еще шестью лицами, которые не удосужилась запомнить. Йоко, без очков, стояла в стороне и общалась с кем-то, лениво втягивая густую темную жидкость через тонкую трубочку. Найджел полулежал на пледе, его кожаная поскрипывала при каждом движении, а длинные пальцы теребили травинки. Джеки, в своей розовой джинсовой куртке и белой юбке, сидела рядом, подтянув колени в тонких колготках. Ее светлые волосы то и дело падали на лицо, и она отбрасывала их нетерпеливым движением. В стороне, у соседнего телескопа, группа подначивала Ориона. Его высокая фигура, расслабленная, но с какой-то кошачьей грацией. — В это время года Орион сияет особенно ярко! Второй голос тут же подхватил, словно фристайл на бит ветра: — Это твоя ночь, это твой день— Под аккомпанемент хихиканья завелся фристайльный ритм — слова, лишенные смысла, но с тактом, словно сама толпа глухо пульсировала в такт. Уэнсдей скользнула взглядом к ним и, не меняя выражения лица, подумала: Миф об охотнике, возомнившем себя непобедимым, был убит скорпионом. Все охотники погибают от того, кого не замечают. Мне это нравится. Девушка Ориона тоже вампир и сейчас без очков фыркнула, сморщив нос, когда заметила в его руках стакан: — Кофе с лимоном? Извращенец. Он пожал плечами, будто сбрасывал чужое суждение с легкостью, легкая ухмылка расплылась по лицу: — Ты даже не представляешь насколько. – смех, шепот и игривые подмывалки еще дольше колебались в воздухе, растворяясь в ночном холоде, переливались, словно звуки рояля, играющего мелодию свободы и непредсказуемости. Уэнсдей сидела неподвижно, глаза ее были спокойны и темны, как чернильная гладь. Она ждала своей очереди к телескопу, когда голос Джеки разорвал вязкий вечер: — Ты видишь какое-нибудь созвездие? — мягко спросила она, приподнимая подбородок к небу. Найджел вытянул шею, прищурился. Долгие секунды его взгляд скользил по черному полотну, пальцы теребили травинку до треска. Потом он сказал, чуть хрипловато: — Так...это самая ярая звезда, значит это Сириус. Выходит, в этой части созвездие большого пса. Тогда где-то рядом с ним находится Орион если верить мифам. — Ты больше помнишь мифы, чем астрономию? — Джеки улыбнулась, в голосе звенела нотка поддразнивания. Найджел дернул плечом, пальцы остановились. Взгляд потемнел, челюсть напряглась: — Что могу сказать? Не люблю, когда в мои мысли вторгаются. Джеки, словно гася этот спазм, склонилась к нему, положила голову на его грудь. Кожанка тихо скрипнула, а дыхание Найджела стало глубже. Он коснулся ее плеча — движение резкое, но в нем уже не было колючести. — Давай сами придумаем созвездия, — предложила она, глядя вверх, будто и вправду видела там не звезды, а чистое белое полотно. Они начали — смех, шепот, пальцы, чертящие в воздухе новые узоры. Тем временем очередь дошла до Уэнсдей. Она склонилась к телескопу, пальцы обхватили холодный металл и медленно повернули винт – Сатурн, с его кольцами, похожими на лезвия, появился в поле зрения. В ее тетради появились новые детали к карте. А про себя брюнетка фиксировала: Сатурн — бог времени. Пожиратель собственных детей. Редко встретишь честного родителя. Внезапно вой разорвал ночь — низкий, протяжный, он вибрировал в воздухе, как удар колокола. Уэнсдей замерла, ее пальцы сжали карандаш, а грудь сделала лишний вдох. Вой волков. Они собирают стаю, показывают силу, отпугивают чужаков, — подумала она, ее глаза сузились, а губы дрогнули в едва заметной улыбке. Айседора должна быть в лесу, ее рык — мощнее, глубже, чем у других. Уэнсдей узнала бы его. Лучшее время для звезд — безлунные ночи, когда небо темнее всего, но сегодня Луна Охотника заливала поляну светом, делая звезды бледнее. Сложное занятие, — подумала она, — не контрольная, но оценивается так же строго. Джеки вдруг вскочила, ее юбка колыхнулась, и она бросила через плечо крашенному блондину, улыбаясь: — Скоро вернусь! Уэнсдей заметила Юджина: он, широко разведя руки, слушал что-то, объясняемое Паксли, показывавшим пальцем в небо. Рядом Айджекс терпеливо выводил карандашом в тетради узор звезд по их словам — аккуратные линии, крошечные крестики. Чуть поодаль выпускники-шейпшифтеры уже меняли облики — плечи росли, лица застывали в театральных масках римских богов, знакомых скорее по киноафишам, чем по мифам. — Луна Охотника… — голос Найджела прорезал шум. Он не поднимался с пледа, только лежал, глядя вверх, с усмешкой. — Идеальная ночь для твоих темных дел, Аддамс. Планируешь кого-нибудь закопать сегодня под звездами? Уэнсдей склонила голову, ее глаза блеснули, как лезвия, а голос был холодным, но с едкой искрой: — Только если ты продолжишь надоедать мне дурацкими вопросами. Найджел ухмыльнулся, его зубы мелькнули в лунном свете, и он перевел взгляд на небо, продолжая чертить в тетради. Линии были неровными, будто он рисовал наугад. Уэнсдей заметила, как Джеки смеется с Шоном, ее плечи чуть ссутулились, волосы прикрыли лицо, и все же по жестам угадывалась напряженность. Уэнсдей приподняла бровь и бросила Найджелу, ее голос был ровным, но острым, как скальпель: — Я смотрю, ты еще не разобрался со своей проблемой, — сказала Уэнсдей тихо, продолжая делать записи в тетрадь. — Могу одолжить тебе на вечер чайник убийцы. Хриплый смех Найджела встряхнул воздух. Он склонил голову набок, улыбка легкая, почти мальчишеская: — Спасибо, не нужно. Джеки — не трофей. Она выбрала меня, потому что я не давлю на нее, как Шон. Она — самый светлый человек, которого я знаю – она буквально рисует на полях тетради или угощает меня карамельками — так делала мама в детстве и иногда мы делаем друг другу макияж. Уэнсдей закатила глаза, ее лицо осталось неподвижным, но уголок рта дрогнул, выдавая насмешку. Найджел заметил, что увлекся, смутился, его щеки покраснели, и он кашлянул, продолжая: — В общем, она дала ему шанс снова быть друзьями, когда он извинился. Я уважаю ее решение, — добавил сирена глухо. Он на миг замолчал, а потом, уже с лукавым блеском в глазах, добавил: — Так что, раз ты предложила такой выход — считай ты свидетель. А свидетели мне не нужны. Он ухмыльнулся, словно бросал вызов. Уэнсдей фыркнула, ее взгляд был холодным, но в нем мелькнула искра веселья. — Правильный ход мыслей. Они замолчали, работая над тетрадями. Найджел, несмотря на свою нелюбовь к астрономии, не просил помощи, его карандаш царапал бумагу, а песок тек, отсчитывая время. Вой раздался снова, глубже, сильнее, он резанул по нервам, как нож по струнам. Уэнсдей застыла, ее пальцы сжали тетрадь, а сердце дернулось, будто пойманное в сеть. Айседора. Она знала этот звук — дикий, властный, зовущий. Ее губы сжались, но глаза, темные и бездонные, смотрели в лес, где тени сгущались, как чернила. Миссис Ривз прошла мимо, ее плащ зашуршал по траве, и ее мысли, мягкие, но настойчивые, коснулись сознания Уэнсдей: «Смотрите на звезды. Они говорят о судьбе, но не дают ответов». Ее взгляд, серый и усталый, задержался на Уэнсдей, и эмпат чуть нахмурилась, уловив ее смятение. Вдруг сирена отложил карандаш и, закинув руки за голову, сказал задумчиво, с ленивым блеском в глазах: — Все эти нумерологии, карты, гороскопы… Честно, я считаю — никакая звезда ничего окончательно не предрешает. Это максимум потенциал. Можешь реализовать, а можешь прожить жизнь, даже не взглянув в ту сторону. — Он сделал небрежный жест рукой, словно отгоняя пыль. — Например, у нас в клубе по стрельбе есть один парень. У него потенциал к иностранным языкам — серьезный. А он даже не интересовался этим. Все по турнирам ездит, стреляет всегда в десятку. Уэнсдей оторвала взгляд от тетради, ее глаза блеснули ледяным светом: — Ты ведь знаешь, что говоришь это пророку? Найджел хмыкнул, его губы растянулись в легкой ухмылке, но он не успел ответить. Трава зашуршала, и Джеки прибежала, ее шаги были легкими, почти танцующими. В руках она держала две дымящиеся чашки, от которых тянуло горячим шоколадом и чем-то пряным, вроде корицы. Ее розовая куртка колыхнулась, когда она опустилась на плед и присела рядом с парнем, бережно протянула одну чашку ему, улыбнувшись так тепло, что даже лунный свет стал мягче. — Пей, у тебя уже губы посинели. — Потом перевела взгляд на Уэнсдей, улыбнулась открыто и с восторгом: — Это ведь ты спасала Сэм? Это так… благородно! Может, ты не такая уж мрачная. Уэнсдей подняла глаза от записей. Тень усмешки скользнула по ее губам. — Я просто не люблю, когда загадки остаются нерешенными. — Сказано было сухо, но именно от этого звучало еще мрачнее. Джеки тихо хихикнула, ее улыбка стала еще шире, будто она приняла ответ как шутку. Она подтянула колени, ее колготки чуть натянулись, и повернулась к Найджелу, начиная болтать с ним. Их голоса слились в мягкий шепот, смех Джеки звенел, как стеклянные бусы, а Найджел отвечал низко, с легкой насмешкой. Уэнсдей дописывала последние линии в тетради и полчаса спустя она поднялась, черный плед соскользнул с ее колен. Холодный воздух ударил сильнее, но она шла ровно, в сторону миссис Ривз. Учительница остановилась, когда Уэнсдей передала ей итоговый результат, ровно отвечая вслух на мысленные вопросы учительницы. Брюнетка отметила отличие от прошлых зарисовок с другого полнолуния и, едва кивнув, учитель одобрила: «Отлично. Работа сильная». Это была высокая оценка. Затем, по регламенту, ученицу отправили с охранником обратно в корпус. Коридоры тонули в тишине. В ее комнате часы показали половину второго. Завтра первая пара в девять. Она медленно переодела одежду, позволила телу утонуть в прохладе постели, но сон не спешил. Тогда Уэнсдей достала другой холст и начала переписывать карту звезд этого вечера — уже для себя. Линии ложились на белую поверхность строже, глубже. Ее плечи расслабились только тогда, когда новые узоры легли на страницу, и серебро чернил снова засветилось в полутьме. В ту ночь сон все наконец прорезал ее, но не принес облегчения. Вместо обычной темноты к ней пришло видение — первое за долгое время. И причина была очевидной: суперлуние. Она стояла в зале без окон. Стены были красными, мокрыми, будто выкрашенными свежей кровью; влажный блеск стекал, как живой. Каменные глаза, тяжелые, холодные, окружали ее гирляндой — статуи или головы на стенах смотрели вниз, неподвижные, но полный зал был ими. И вдруг где-то над головой — зеркало, огромное, заставившее ее на миг увидеть потолок отраженным небом. Свет луны тянулся вглубь, ломал отражение, и в нем мелькнул ее собственный силуэт и чужой смех. Смех — звонкий, хриплый одновременно, будто из нескольких горл, отражающийся о каменные глаза. Уэнсдей проснулась без дрожи, без страха. Она просто зафиксировала факт: странное абстрактное видение. И отмахнулась. Она привыкла к четкому, холодному пророческому реализму, а абстракции ей не свойственны. Утро оказалось еще жестче ночи: кожа щипала от ветра, а свет рассвета резал глаза. Время — без двадцати семь. Уэнсдей нацепила черную форму, застегнула ворот идеально ровно и, скользнув через пустые коридоры общежития, направилась в сторону учительского корпуса. Шаги отдавались гулом под арками. Коридор был пуст, но за дверью, которая ей нужна, слышались шаги, приглушенный шелест платья, тихое движение, будто ткань скользила о кожу. Уэнсдей остановилась, выровняла дыхание — и дважды четко постучала. Звуки внутри на мгновение стихли. Время слегка растянулось, как всегда, перед чем-то важным. Затем замок щелкнул, дверь отворилась, и в проеме появилась Айседора. На ней было бордовое платье, насыщенное, как пролитое вино, и свет лампы мягко скользнул по волосам, свежие, как после душа. Она выглядела удивленной, но в ее взгляде была живая искра, и легкая улыбка дрогнула в уголках губ. — Уэнсдей, — мягко, немного хрипловато после сна, сказала она. — Вот уж не думала, что увижу тебя так рано…и в учительском крыле. Она отступила, пропуская Уэнсдей внутрь. Комната пахла чем-то терпким, вроде сандала. Айседора, не теряя времени, подошла к маленькой деревянной коробке на столе, достала лимонный леденец и, развернув его с хрустом обертки, сунула в рот. Уэнсдей, стоя у двери, протянула свернутый холст с картой звезд, ее голос был ровным: — Вы были слишком заняты, чтобы поднять голову и посмотреть на небо. Вчерашняя ночь была исключительной. Луна Охотника восходила в ноябре впервые за долгое время. Я подумала, вы оцените это. Айседора, посасывая леденец, подошла ближе — так близко, что Уэнсдей уловила тепло ее тела и легкий аромат шампуня. Мисс Капри взяла холст, ее пальцы, с черным лаком на ногтях, осторожно развернули его. Ее взгляд скользил по линиям созвездий, но в нем было больше недоумения, чем понимания. Она смущенно зыркнула на Уэнсдей, указала на созвездие Лебедя и спросила, чуть приподняв бровь: — Это... созвездие дракона, верно? Уэнсдей медленно моргнула, ее черты побледнели в удивлении. Айседора вздохнула: — Если честно, я вообще не разбираюсь в звездах. Но вот это, — она черкнула ухоженным пальцем по линии, — больше похоже на дом, который обычно рисует трехлетка. Уэнсдей все еще изумленно смотрела на учителя, ее лицо осталось неподвижным, но глаза блеснули, как лезвия. — Это созвездие Цефея, — ответила она, ее голос был холодным, но с легкой насмешкой. — Царя, который принес свою дочь Андромеду, — она указала на соседнее созвездие, ее палец провел четкую линию, — в жертву чудовищу. — Она обвела созвездие Кита, ее движение было точным, как выстрел. — Но ее спас Персей, и жертвоприношение не состоялось. Айседора слушала внимательно и с интересом, словно ловила каждое слово. Уэнсдей чуть отстранилась, перевела взгляд с карты на нее. Несколько секунд смотрела — пристально, будто вглядывалась в глубину. Потом Уэнсдей, словно встряхнувшись, бросила: — Вы правы: трехлетка бы нарисовал ровнее. Эта язвительность вернула баланс. Айседора хмыкнула, улыбка кривая. — Как прошел ваш день? — спросила Уэнсдей, ее тон был ровным, но в нем сквозило любопытство. Айседора опомнилась, ее глаза сузились, и она ответила, ее голос стал серьезнее, но все еще теплым: — Я как раз собиралась к Саманте. Вчера разговаривала с медиками, с моими знакомыми волками, с мистером Маротом. Все предполагали, что доза еще не выветрилась, и превращение будет... концентрированным. Никто не знал, чего ждать, но все под жестким контролем. — Она помедлила, ее пальцы сжались. — Созвонилась с доктором Ферберн, она психиатр, но знает специалиста. Он вчера контролировал процесс обращения. Уэнсдей кивнула, ее взгляд стал острее, и она сказала, медленно, будто взвешивая каждое слово: — Корделия на последнем уроке спросила, можно ли изменить структуру ДНК голосом сирены. Это не случайность. Айседора прищурилась. — Я тоже это заметила, — тихо сказала она, ее голос понизился, почти до шепота. — Но, поверь, ни одна ария не облегчила бы состояние Саманты. Она отвернулась, собирая вещи — сумку, ключи, — ее движения были быстрыми, но точными. Уэнсдей смотрела, как бордовое платье колышется, как влажные волосы Айседоры падают на плечи. Они вышли из комнаты, и Айседора заперла дверь, ключ щелкнул с металлическим звоном. В коридоре, где свет был тусклым, как дыхание умирающей свечи, она вдруг остановилась и повернулась к Уэнсдей, ее голос стал тише, но с легким рычанием: — Я хотела спросить еще на репетиции. Но рядом была Энид. Уэнсдей склонила голову ближе, ее глаза, темные и неподвижные, встретили взгляд Айседоры. — Спрашивайте. — Почему мой чай пахнет смесью лыжной мази и жженой резины? Уголок губ Уэнсдей дрогнул, почти улыбка, но холодная, как лед. — Потому что этот сорт — лучший. Айседора прищурилась, ее бровь изогнулась, и она шагнула ближе, ее голос стал ниже, почти угрожающим: — Тогда объясни, что делает бутылочка цианида в коробке с чаем? — В прошлый раз у вас его не оказалось, — спокойно отрезала Уэнсдей, — и я решила взять его приобретение в свои руки. Айседора чуть качнула головой, ее губы дрогнули, подавляя то ли смех, то ли раздражение. — Ты невероятна. Уэнсдей посмотрела на нее, ее голос был ровным, но с легкой насмешкой: — Энид уверена, что у меня появилась интрижка. Но, к счастью, решила дать мне пространство. Айседора задержала на ней взгляд. Долгий, пристальный. — И ошиблась ли она? Глаза Уэнсдей потяжелели, ее молчание было ответом. Айседора в этот момент легко рассмеялась и, не разрывая взгляда потянулась к галстуку Уэнсдей, пальцы сжали ткань, и она мягко, но уверенно притянула ее ближе. Их губы встретились — короткий поцелуй, но Айседора задержалась чуть дольше, ее дыхание было теплым, с привкусом лимона. Она отстранилась, заглянула в глаза Уэнсдей, зрачки Аддамс расширились еще шире, и оборотень снова притянула ее за галстук, целуя глубже, медленнее, ее пальцы слегка дрожали. Отстранившись, она прошептала, ее голос был хриплым, почти рычащим: — Мне нравится, когда ты так на меня смотришь. Она поправила галстук Уэнсдей, ее пальцы скользнули по ткани, и, не оглядываясь, ушла по коридору, уже набирая номер на телефоне. Ее шаги, быстрые и уверенные, эхом отдавались в тишине, а Уэнсдей стояла, ее лицо оставалось неподвижным, но глаза, темные и бездонные, следили за ней, пока она не скрылась за поворотом. - Уэнсдей впервые увидела Энид только на втором уроке. Та плюхнулась рядом на свое место, волосы пестрым облаком упали на плечи, в руках — тетрадь с наклейками. Энид зашептала что-то бодрое и слишком громкое, но Уэнсдей лишь перевернула страницу, перо чиркнуло по бумаге — и разговор иссяк. До звонка оставалось несколько минут, когда Айседора приблизилась. В ее руках была тонкая папка из черного картона. Она положила ее на партитуру перед брюнеткой, чуть склонившись. — Хочу, чтобы ты сыграла это сегодня вечером, — ее голос был мягким, но в нем сквозил приговор. Уэнсдей лишь на секунду позволила маске дрогнуть. Бровь едва заметно приподнялась, а пальцы замерли на тетради. Подобного приказа не было никогда: она сама выбирала мелодии, или же это случалось в рамках общей практики. Короткое удивление сменилось молчаливым согласием. Равнодушно кивнув, брюнетка убрала папку в рюкзак. Взгляд ее при этом на мгновение задержался на лице учительницы, как будто фиксируя. Звонок врезался резким звуком, разорвав момент. Урок начался с проверки домашнего задания. После этого последовала новая тема: «Особенности церковного пения». Голоса, резонанс храмов, техника хоралов —речь Айседоры текла уверенно, ритмично, но у Уэнсдей каждая фраза про «голос молитвы как оружие» звучала двойным смыслом. Когда звонок прозвенел снова, она поднялась и вышла первая. Коридор гудел голосами, но среди них выделялись обрывки паники: “...с горгоном... что-то ужасное... на фехтовании...” Уэнсдей скользнула взглядом по толпе, ее лицо осталось неподвижным, как мрамор, но глаза сузились. Слухи были липкими, как паутина, и она прошла мимо, игнорируя их, ее шаги отдавались эхом по каменному полу. В обед она направилась в свою комнату, но по пути заглянула в общую гостиную. Там, на деревянном столе, стояла башня из карт, сложенная с ювелирной точностью. Карты дрожали под легким сквозняком, и Уэнсдей остановилась, ее пальцы замерли в воздухе, всего в сантиметре от одной карты. Столько труда, и так легко разрушить, — подумала она, ее губы дрогнули в холодной улыбке. Но она опустила руку, ее ботинки скрипнули, и она ушла, оставив башню нетронутой. В комнате тишина была густой, как чернила. Уэнсдей опустилась за стол, ее пальцы развернули папку с нотами. Вещь дернулся на столе, повернул пальцы, как дирижер. — Мелодия выглядит странно, — жестикулировал он, постукивая по нотному листу. Уэнсдей склонилась над листом, ее глаза, темные и острые, пробежались по нотам. Партия для виолончели была необычной — аккорды казались разрозненными, словно осколки зеркала, не складывающиеся в мелодию. Она нахмурилась, ее пальцы пробежали по строчкам. Уэнсдей повернула лист к себе ближе, упрямо вглядываясь в ряды нот. Зрачки сузились; пальцы скользнули по нотным головкам, будто по буквам тайной азбуки. C = 1 = A. B = 7 = G. A = 6 = F. F = 4 = D. G = 5 = E. A = 6 = F. D = 2 = B. A — G — F — D — E — F — B. Сначала бессмыслица. Она вычеркнула карандашом в полях схемы, перевела каждую в числовой код: A=1, G=7, F=6, D=4, E=5, F=6, B=2. 1 — 7 — 6 — 4 — 5 — 6 — 2. Она прикоснулась ногтем к последней цифре, и воспоминание всплыло, как пузырь из глубины: их разговор о цианиде. Чай и яд. Игра. Перепроверка: C=3, Y=25, A=1, N=14, I=9, D=4, E=5. Слово «cyanide» пряталось в интервалах. Цианид. Их шутка, подаренный ей смысл, спрятанный в самой ткани музыки. На нижней строке интервал проставлен не цифрами, а едва заметными пометами: полутон, тон, два тона. 1-2-3. Покатые движения выводили букву «C». Логика вспыхнула, складываясь в ясность: «Чай в полночь, оранжерея» Пальцы ее медленно сжались на карандаше, и на лице мелькнула ситуация одновременно раздражения и восхищения. Айседора нарочно усложнила и так сложный шифр — спрятала задачу, словно проверяла не просто внимание, а умение читать музыку, как язык шифров. Уэнсдей откинулась на стуле, ее губы дрогнули в холодной улыбке. Брюнетка сложила ноты обратно в папку, ее движения были точными, но в груди что-то дрогнуло, как натянутая струна.