Улыбнись перед прыжком

Уэнсдей вышла из комнаты, тонко скользя по коридору Невермора. Воздух был сорванным, от влажности и сырости пахло старыми книгами и гнилыми листьями что опали с деревьев, но пироманы не успели сжечь. Проходя мимо общей комнаты, она заметила рухнувшую карточную пирамиду. Всегда найдется человек, который разрушит хрупкое, — подумала она цинично, — или время сделает это за него. В библиотеке она взяла книгу о прошлых учениках Невермора — толстый том с пожелтевшими страницами, пахнущий пылью и забытой магией. В нем были записи о случаях с оборотнями, и другими, включая редкие мутации и проклятия ушедших лет. Вернувшись в свою комнату с толстенной книгой, она погрузилась в чтение. Через некоторое время дверь тихо приоткрылась — Энид вошла и замерла в проёме. — Надеюсь завтрашние пары пролетят быстро. Просто… Франклин, он же пострадал сегодня на фехтовании… — шёпотом заметила она, глядя на соседку. Блондинка, заметив, как Уэнсдей бережно перелистывает страницы, не выдержала. Она села на кровать, поджав ноги, её глаза заблестели, как у щенка. — Ты выглядишь… довольной? — протянула она. — Это из-за той девушки? Ты встречаешься, да? Я знаю, что это девушка! Расскажи! Я никому не скажу, честно. Уэнсдей не подняла глаз от страниц, её голос был сухим, как сталь. — Твоё любопытство, Энид, как карточная пирамида — обречено. Иди спать. Мне нужно пространство. Энид что-то пробормотала, но, встретив ледяной взгляд соседки, запнулась и театрально вздохнула. Она выключила свет и отвернулась, но Уэнсдей слышала, как она ворочается, — любопытство рвало её на части. Когда дыхание Энид стало ровным и комната погружается в тишину, Уэнсдей медленно встаёт и направляется к окну. За ним бушует гроза. Морозный ветер бьёт в стекло. Идеально. Тайный проход узкий и тесный, с шершавыми каменными стенами, что царапали рукава её чёрной футболки, вывел её прямо к стеклянным сводам. Оранжерея Невермора обволакивала Уэнсдей сыростью, как живое существо, хранящее тайны в своих стеклянных венах. Гроза снаружи бушевала, раскаты грома сотрясали воздух, а дождь хлестал по стёклам, создавая ритмичный, почти гипнотический шум. Тьма внутри была густой, непроницаемой — тучи скрыли луну, и лишь два тусклых фонаря в глубине оранжереи горели, как глаза хищника, ровно настолько, чтобы не выдать их присутствия. Тени лиан, свисающих с потолка, извивались, словно живые, а в углу шипел плотоядный цветок, его лепестки дрожали, улавливая её шаги. Вдоль стен, в разных углах, поблёскивали аквариумы Юджина — стеклянные клетки, где копошились его насекомые, их лапки тихо скребли, добавляя оранжерее зловещий шёпот. Уэнсдей шагнула вперёд, её чёрные ботинки бесшумно коснулись каменного пола. Тайный проход уберёг её от дождя, но сырость воздуха всё равно осела на коже, холодя шею. Её косы, аккуратно заплетённые, слегка растрепались от тесноты туннеля, и она поправила их резким движением, словно отсекая лишние мысли. Её взгляд, острый, как обсидиан, искал Айседору, которая уже стояла у края деревянного стола. Мисс Капри ждала её, прислонившись к столу, покрытому белой накрахмаленной ажурной скатертью, чья хрупкая чистота казалась чужеродной в этой дикой оранжерее. На столе дымился чайник, источая густой аромат копчёного дёгтя, смешанного с нежной сладостью мускуса, рядом — две фарфоровые чашки и тарелка с тонкими ломтиками сыра и мяса. Когда Айседора повернула голову, серьги-конго качнулись, поймав свет, а её глаза — обычно карие или жёлтые — сейчас приобрели глубокий зелено-карий оттенок, будто отражая многослойную тьму и свет оранжереи. При виде Уэнсдей она уверенно улыбнулась, и это вызвало в брюнетке удовлетворение: наконец она нашла человека, который не только способен, но и не боится бросить вызов ей. Тени переплетались с листвой, создавая иллюзию густого леса. Запахи — земля, влага, сладкий мускус цветов — смешивались с копченым ароматом чая из чайника Айседоры. Атмосфера была интимной, почти удушающей, как будто оранжерея была живым существом, наблюдающим за ними. — Цианид, как ты и просила, — сказала Айседора, кивая на маленькую бутылочку. — Но я сама решила ограничиться чаем. Уэнсдей кивнула, сняла немного испачкавшуюся жилетку и повесила её на спинку стула, в глазах мелькнула тень удовлетворения. Брюнетка налила чай обеим, в свою чашку добавила яда и спокойно сделала глоток. — В этой школе слишком много проходов, — спокойно начала Уэнсдей, склоняясь над паром чашки. — Только за последний месяц я обнаружила два: один в библиотеке, другой — за портретом в южном крыле. Именно он привёл меня сюда. — Я не знала о них, во время моего обучения я предпочитала туннель в восточной части школы слева от лестницы. Он ведет к реке. Удобно, если нужно... исчезнуть на ночь. — Айседора чуть склонила голову, изучая лицо Уэнсдей. — Кстати, в полнолуние у пророков ведь усиливаются видения? У тебя оно было? — Если это и было видение, — усмехнулась Уэнсдей с лёгкой иронией, — то не из тех, что приносят утешение слабым духом. Скорее, режиссерская работа моего подсознания с претензией на хоррор. — И каков был твой внутренний сценарий? — в голосе Айседоры появился новый интерес, её глаза сузились. — Зал. Без окон. Стены были красными, влажными. На них были головы. Каменные глаза смотрели вниз. И огромное зеркало над головой. В отражении был чей-то смех. Звонкий и хриплый одновременно, будто из нескольких горл. Айседора чуть напряглась, плечи её наклонились в сторону брюнетки. — И через какое время у тебя обычно сбываются видения? — Учитывая, что видение было в суперлуние..с момента самого видения и до 3 месяцев — Похоже, оно уже начало сбываться, — тихо сказала Айседора и сделала медленный глоток чая, её пальцы сильнее обхватили тёплую чашку, словно ища в ней опору. Потом она откусила маленький ломтик сыра с тарелки, её губы едва коснулись нежной корочки, а глаза мельком встретились с Уэнсдей, в которых играла глубокая задумчивость. — У Франклина сегодня во время соревнования по фехтованию шпага треснула. Он был без шлема, и осколки попали ему в глаза, но как у горгоны, они у него окаменели. — Айседора горько усмехнулась и добавила с лёгкой тенью сарказма: — Ни минуты покоя в этой школе. Теперь проблемы у Виктора. Тишина повисла на мгновение, словно сама оранжерея замерла, прислушиваясь. Затем голос Айседоры снова прозвучал — спокойный, но сдерживающий лёгкое напряжение: — Ты свободна на этих выходных? Я думала поохотиться на Зеркального ястреба. Как раз сезон миграции — Виктор видел их сегодня в Вермонте. Они пробудут здесь до вторника. Найти легко, поймать — задачка для ума и сноровки. – голос её был спокойным, но в нем звучал азарт охотника. Уэнсдей подняла глаза, тёмные, блестящие. — Заманчиво — только высшие хищники не тратят силы на маскировку. Но мои родители решили явиться на выходные и устроить праздник. Возможно, умер кто-то из дальних родственников. Они не уточнили. Айседора кивнула, но в её глазах мелькнула тень усталости — стресс от происшествия с Самантой, подозрения Энид, эхо полнолуния. — Семья — это важно. Тогда я приму приглашение доктора Ферберн. Я как-то предлагала ей выступить для пациентов в психиатрической клинике, где она работает, а после истории с Самантой она сама подняла эту тему. Уэнсдей прищурилась. — Значит, вы давние знакомые? Раз вы раньше уже предлагали свои услуги? Айседора сделала глоток чая, её голос был ровным, но с ноткой напряжения. — Да… — Айседора отвела взгляд к чайнику. — Знаешь, сначала меня чуть не стошнило от запаха этого чая. Но теперь он… раскрылся. Уэнсдей уловила заминку и то, как мисс Капри не очень ловко перевела тему. Это её напрягло. — Как и любой китайский чай, — холодно заметила она. — Вкус и запах зависят от времени и количества разливов. Но этот чайник не подходит для церемонии. — Слышала, что многое зависит и от материала чайника, — осторожно поддерживала разговор Айседора, пытаясь вернуть их в безопасное русло. Уэнсдей иронично и раздражённо плеснула в чашку еще цианида, сделала глоток и встала. Она подошла к кусту двулистника Грея и сорвала распустившийся цветок. Айседора нахмурилась, не понимая внезапной перемены. — Уэнсдей, это растение в Красной книге. Не стоит, — строго сказала учитель, нахмурившись. Уэнсдей усмехнулась и подошла к Айседоре и бросила в чашку оборотня цветок – лепестки стали прозрачными словно призраки. — Только не думай, что я это выпью. Я знаю, что он ядовит. Айседора подняла бровь. — Но яд вы всё равно сегодня попробуете, — тихо сказала Уэнсдей, шагнув ближе. Уэнсдей схватила Айседору за волосы, резко потянула на себя и впилась в поцелуй — жёсткий, требовательный. Руководил ею в этот раз не расчет, а эмоции: пометить, спровоцировать. Губы рыжей женщины были мягкими, но горячими, с привкусом чая и сыра. Айседора встала, обхватила Уэнсдей за шею, её пальцы с проступающими когтями слегка вошли в заплетённую причёску с такой силой, что Уэнсдей ощутила жгучие дорожки, оставленные когтями на коже голо. Острая боль смешалась с удовольствием, и она прижалась ближе, её дыхание стало прерывистым. Она опустилась к шее Айседоры, её губы нашли чувствительную точку под ухом, где кожа была тёплой, с лёгким запахом мускуса. Уэнсдей провела по ней языком, затем зубами, чувствуя, как Айседора вздрогнула. Уэнсдей задерживалась там дольше, чередуя лёгкие покусывания с мягкими, влажными движениями языка, позволяя чужому пульсу смешиваться с собственным дыханием. Айседора опёрлась бёдрами о край стола, деревянная поверхность скрипнула под её весом. Тихий стон сорвался с её губ, низкий и хриплый, но её движения оставались скованными, как будто невидимые цепи удерживали её. Уэнсдей уловила это напряжение, эту борьбу, и её собственное желание вспыхнуло ярче — она хотела сломать эти цепи, увидеть Айседору без маски. Она подгадала момент и укусила — сильно, до крови, её зубы вонзились в мягкую кожу шеи. Уэнсдей ощутила вкус — металлический и дикий. Из горла Айседоры вырвался рык — громкий, глубокий, почти первобытный, от которого стеклянные своды оранжереи, казалось, задрожали. Уэнсдей замерла, её глаза расширились, по спине пробежали мурашки — этот звук был тем, что она искала, тем, что она хотела понять. Айседора оттянула Уэнсдей за волосы, её когти впились глубже, оставляя на коже головы тонкие, жгучие царапины, от которых Уэнсдей невольно выдохнула. Боль была острой, но она только разжигала её, подталкивая к новому вызову. Уэнсдей замерла в предвкушении — ждала реакции. Вторая рука Айседоры легла на бедро брюнетки, сжала его слишком сильно, почти болезненно, затем медленно скользнула выше, к талии. Она притянула её ближе и снова поцеловала — но мягче, медленнее, словно сознательно меняя ритм Уэнсдей сдержала разочарование, её руки переместились на грудь Айседоры, пальцы слегка надавили, чувствуя тёплую кожу под тонкой тканью рубашки. Айседора силой делает поцелуй мягче. Уэнсдей прикусила её нижнюю губу — резко, до крови, — и провела по ней языком, чувствуя солоноватый привкус. Айседора отстранилась, её брови сошлись на переносице, глаза вспыхнули недоумением. — Ты что, вампир? — её голос был хриплым, с ноткой растерянности, но в нём сквозил лёгкий смех. Уэнсдей отстранилась еще больше, её грудь вздымалась, глаза горели разочарованием, смешанным с голодом. Она чувствовала царапины на коже головы, лёгкое жжение от когтей Айседоры, и это только подогревало её. — Вы себя сдерживаете, — её голос был твёрдым, обвиняющим, но в нём дрожала нота уязвимости, которую она ненавидела. Айседора остановила руки, её дыхание было тяжёлым, глаза темные, как грозовое небо над ними. — Ты воображаешь, — едва слышно ответила она, отводя взгляд к тёмным лианам, где шорох насекомых Юджина сливался с шумом дождя. — Вы думаете, я не вижу? Вчера было полнолуние, и я знаю, как оно многогранно действует на оборотней. Айседора напряглась, её пальцы сжали край стола, когти оставили тонкие борозды на дереве. — Полнолуние — всегда риск, — её голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Риск, от которого вы бежите. Вы боитесь сорваться? — Уэнсдей прищурилась, её слова были как удар хлыста. — Это слабость. Айседора ушла от того места, где была прижата между Уэнсдей и столом, её голос стал жёстче, но в нём сквозила усталость — Саманта, подозрения Энид, полнолуние, прошлое, где она искалечила партнёршу, всё давило на неё. — Говорит та, кто боится отпускать контроль. — В моём случае речь о доверии, — Уэнсдей, её голос был спокойным, но резким, как лезвие. — А в моём — о твоей безопасности. Поверь, я уже нанесла вред дорогому человеку..в таком состоянии. Уэнсдей подняла подбородок. — Вы меня недооцениваете. Айседора покачала головой, её рыжие волосы качнулись, серьги блеснули. — В тебе говорит юношеский максимализм. Ты не понимаешь, о чём говоришь. — Но я хочу понять. И если вы не покажете, я найду способ узнать сама, — её голос звучал как вызов и флирт одновременно, но Айседора не уловила второго. Учитель сжала кулаки, её когти втянулись, но напряжение в её плечах было осязаемым. — Всё идёт так, как должно, — Уэнсдей недоумевала. — Вы этого хотите, я этого хочу. Это работает. Айседора выдержала паузу, её глаза потемнели, но в них мелькнула решимость. — Тогда подпишем Sceau d’Ambre— внезапно предложила Айседора. Уэнсдей замерла, её брови сошлись. Молчание давило на всех. — Это ни к чему не обязывает, — неуверенно начала Айседора, её голос стал мягче, почти умоляющим. — Договор просто регламентирует наши отношения. — Вот только вы забыли, что это выставит наши отношения напоказ. Также этот ритуал требует присутствия родителей или опекунов, в том случае если одна из сторон несовершеннолетняя. Как будто я нуждаюсь в няньках. И я не переживу реакцию родителей. — Они сильно будут против? — тихо и осторожно спросила Айседора. — Совсем наоборот, — Уэнсдей скрестила руки, её голос стал тише, но в нём чувствовалась горечь. — Они будут в восторге. И это хуже. Уэнсдей провела языком по десне, где всё ещё чувствовался металлический привкус крови Айседоры. Пророк оставалась неподвижной, её взгляд поблёскивал в полумраке — блеск ощущался и где-то в глубине, на грани между сопротивлением и упрямым желанием найти выход из сложившейся ситуации. Её глаза, острые, как обсидиан, уперлись в одну точку, потом поднялись к лицу учительницы, задержались на её глазах, необычно зелёно-карих в этот вечер. Затем взгляд Уэнсдей плавно перешёл на другой предмет — может, чайник, из которого уже не поднимался пар или тень от чашки — что-то, за что можно было бы ухватиться. Брюнетка отпустила руки из скрещенного положения, выдохнула, сжав пальцы в легкий кулак, и медленно заговорила: — Я понимаю вашу точку зрения и предлагаю компромисс, — Уэнсдей медленно подошла к Айседоре, её шаги были бесшумными, но решительными. — Стандартно роман длится три месяца. Если наши отношения продлятся достаточно долго, то тогда мы уже будем говорить о договорённостях. Уэнсдей проводит одной рукой по плечу Айседоры. Учитель на секунду застыла, почувствовав прикосновение Уэнсдей — холодный, но не лишённый нежности жест, который будто пронзал слои ее обороны и тревог. Второй рукой пророк обводит свою метку, немного надавливая. Уэнсдей с разочарованием смотрит на нее – та уже практически регенерировала. — Месяц, — прервал её мысли строгий голос. Уэнсдей тяжело вздохнула, не глядя на мисс Капри. Но потом встретилась глазами с оборотнем, и кивнула. — Месяц. Айседора опустила взгляд на руку Уэнсдей, которая ее касалась, и затем плавно закрыла ладонь, обнимая ее пальцы, словно оберегая невидимую нить между ними. Она сделала шаг ближе — не навязчиво, но достаточно, чтобы их дыхания переплелись, а напряжение стало невысказанным согласием. Она кивнула, её губы дрогнули в лёгкой улыбке, но в глубине её взгляда всё ещё тлела тревога. Уэнсдей уловила это, и её собственное разочарование — её недооценили, снова — кольнуло, как яд, который она добавила в чай. Молчание между ними стало мягче, но напряжение всё ещё висело в воздухе, как сырость оранжереи. Пальцы Уэнсдей скользнули по руке Айседоры, едва касаясь кожи, словно проверяя её реакцию. Женщина не отстранилась, её дыхание дрогнуло, и она наклонилась вперёд, их губы снова встретились — на этот раз мягче, медленнее, с осторожной нежностью, которая контрастировала с их предыдущим поцелуем. Уэнсдей чувствовала тепло Айседоры, её запах, смешанный с ароматом чая, и на миг позволила себе раствориться в этом, хотя её разум всё ещё не отпускал сложившуюся ситуацию. Айседора ответила, её пальцы коснулись шеи Уэнсдей, в этот раз без когтей. Они отстранились почти одновременно, их дыхание смешалось в сыром воздухе. Уэнсдей вернулась к стулу, взяла чашку, её пальцы обхватили фарфор, холодный и гладкий. Айседора последовала её примеру, её движения были сдержанными, но в её глазах мелькнула тень облегчения. — Зеркальный ястреб, — внезапно сказала Уэнсдей, её голос был ровным, но в нём мелькнула искра интереса. — Вы сказали, его перья ломают свет. Как именно? Айседора подняла взгляд, её губы дрогнули в лёгкой улыбке, как будто эта тема была безопасной гаванью после их бурного обмена. — Они создают иллюзии, — ответила она, её голос стал чуть мягче. — Перья отражают свет так, что ты видишь то, чего нет. Лес, река, даже твой собственный двойник. Охотники сходили с ума, пытаясь поймать их. Уэнсдей прищурилась, её пальцы постукивали по чашке. Они продолжили говорить о Зеркальном Ястребе, о его повадках, о том, как свет играет с разумом. Тема увлекла их обеих, их голоса стали тише, но в них чувствовался ритм, как будто они танцевали на грани своих страхов. - Энид проснулась с колотящимся сердцем, её пижама — розовая, с нелепыми единорогами — прилипла к коже от пота. Комната была тёмной, раскаты грома сотрясали стены Невермора, а дождь хлестал по стёклам. Энид села на кровати, её светлые волосы растрепались, а глаза, ещё сонные, метались по комнате. Постель Уэнсдей была пуста, аккуратно заправленная, как всегда, словно её хозяйка никогда не спала. Подстегнутая мыслями о том, как ещё один ученик пострадал в школе, закрутились в голове, вызывая холодный озноб. Она вспомнила прошлогодние отношения Уэнсдей с Тайлером — монстр, тайны, которые чуть не навредили не только ее соседке, но и всей школе. — Только не опять, — шепнула она, откинув одеяло. Страх, липкий и тяжёлый, толкнул её к действию. Энид сползла с кровати, её босые ноги коснулись холодного пола. Она шагнула к столу Уэнсдей, где лежали её вещи — аккуратно сложенные, как будто подчёркивающие её контроль. Энид заколебалась, её пальцы дрожали, но любопытство и паника пересилили. Она открыла ящик стола, чувствуя себя предательницей, и начала рыться среди бумаг. Её сердце замерло, когда она наткнулась на листок, исписанный чётким почерком Уэнсдей. В центре было выведено: "Цианид. Чай в полночь, оранжерея". Энид ахнула, её глаза расширились, а дыхание сбилось. — Цианид? — прошептала она, её голос сорвался. — Кто-то хочет отравить Уэнсдей?! — В голове закружились образы: она представила, как её соседка, холодная и непробиваемая, становится жертвой чьей-то злой воли. Не думая, Энид бросилась к двери, даже не накинув куртку. Её пижама тут же промокла, как только она выбежала под грозу. Дождь хлестал по лицу, волосы прилипли к щекам, но она бежала, спотыкаясь, к оранжерее. Гром гремел, как предупреждение, но Энид не остановилась, её сердце колотилось от ужаса за Уэнсдей. Добравшись до стеклянных стен оранжереи, она замерла — низкий, глубокий рык — почти первобытный — разорвал шум дождя, заставив её застыть. Звук был диким, нечеловеческим, и от него по спине Энид пробежали мурашки. Она прижалась к стеклу, пытаясь разглядеть, что происходит внутри, но густые лианы и тени растений закрывали обзор. Блондинка начала обходить стены оранжереи для того, чтобы получить лучший обзор и вскоре сквозь узкие просветы она уловила движение — две фигуры, близко, слишком близко. Энид прищурилась, её дыхание заставило стекло запотеть. Она увидела Уэнсдей — её чёрные косы, её резкие, точные движения — и Айседору, чьи рыжие волосы отливали медью в тусклом свете фонарей. Они стояли у стола, их силуэты сливались в полумраке, глаза промокшей девушки расширились. Энид видела, как Айседора оттянула Уэнсдей за волосы, как их тела прижались друг к другу, а затем последовал медленный поцелуй, словно они пытались найти равновесие. Энид застыла, её разум разрывался между шоком и облегчением. — Это не яд… но…?! — Её щёки вспыхнули, несмотря на холод дождя. Она чувствовала себя одновременно виноватой за вторжение и ошеломлённой. Энид протёрла мокрым рукавом уже запотевшее стекло, стараясь поймать ещё хоть мгновение ясности. Лианы и капли воды искажали картину, но она различила, как Айседора и Уэнсдей отстранились друг от друга. Теперь они стояли напротив, и атмосфера внутри оранжереи изменилась. Всё, что она понимала: они обсуждают что-то важное и явно не простое. Взгляд Уэнсдей был жёстким, непоколебимым, а Айседора — будто разрывалась между силой и уязвимостью. С каждой секундой блондинку всё сильнее тянуло отойти. Она чувствовала, что подглядывает туда, куда не имеет права. Что она становится свидетелем чего-то слишком интимного — даже если это не только романтика, но и боль, и спор. Она отлипла от стекла, тяжело выдохнула. Холод пробрал её насквозь, но щеки горели, будто её застали на месте преступления. Энид развернулась и побрела обратно под дождём, её шаги были тяжёлыми, а мысли путались. Она была рада, что Уэнсдей не в опасности, но шок от увиденного смешался с тревогой. После того, как Энид, шатаясь, дошла до своей комнаты, она торопливо захлопнула за собой дверь, будто боялась, что кто-то видел её ночное вторжение. Пижама липла к коже, с неё текло на пол, оставляя мокрые следы. Девушка содрала с себя промокшую ткань, бросила на стул, но тут же подхватила снова, опомнившись — она не хотела, чтобы Уэнсдей узнала, что она нарушила ее личное пространство. Младшая Аддамс будет разочарована в ней, если узнает, что та нарушила её тайны. Блондинка выжала ткань прямо над балконом, вода потекла вниз, растворяясь в шуме стихающего дождя. Несколько капель упали на новую пижаму. Энид быстро затолкала старую пижаму в целлофановый пакет, сунула под кровать, будто скрывая следы преступления. Пол был в лужах — грязные влажные следы, капли с волос, хаотичные разводы. Она схватила полотенце и наспех протёрла доски, стараясь стереть всё, что напоминало об этой ночи. Сев на край кровати, она коротко протёрла голову. Волосы, спутанные и влажные, уже не имели шанса на приличную укладку к утру. Но сейчас это было неважно. Голова Энид была занята. Она легла на спину, натянула одеяло до подбородка, но холод внутри не уходил. Закрыв глаза, Энид попыталась заставить себя заснуть. Не получилось. - Уэнсдей проснулась в пятничное утро. Комната была уже пуста — постель Энид выглядела небрежно смятой, а её кроссовки исчезли с привычного места. Видимо, утренняя пробежка всё-таки состоялась, несмотря на мокрые после ночного дождя дорожки. На второй паре они пересеклись. Энид сидела прямо, демонстративно внимательная, но Уэнсдей сразу отметила: улыбка соседки будто шире обычного, неестественная, словно натянутая через силу. Когда же учительница неожиданно обратилась к блондинке, та не смогла даже вспомнить тему урока. Во время обеда Энид вдруг заявила, что пойдёт в комнату «передохнуть», и поспешно ушла. Брюнетка перехватила Паксли у выхода из столовой и коротко сообщила: — Завтра приедут родители. Будь готов. - Энид, оказавшись в комнате, сразу захлопнула дверь и села за ноутбук. Сердце всё ещё билось неровно от ночных воспоминаний, а мысли путались. Она открыла браузер в режиме инкогнито и торопливо напечатала в поисковой строке: "Нормальны ли романтические отношения между учителем и учеником?" Немного подумав, приписала снизу: "Теоретически!" — и только тогда нажала ввод. На стол тихо запрыгнул Вещь. Пальцы поднялись и аккуратно постучали по крышке ноутбука, будто требуя объяснений. — Это… по поводу мистера молодого Ирландского Феникса, — поспешно сказала Энид, щеки её вспыхнули. — Которого, кстати, я недавно убила. Он воскрес, конечно, но сам факт… Вещь замер, потом выразительно махнул пальцами, складывая жест в вопрос: «Разве ты сейчас не встречаешься с Бруно?» Энид фыркнула, прикрывая экран ладонью: — Дайте девушке хоть немного помечтать! - Субботнее утро в Неверморе было прохладным и влажным, дождь прекратился, но воздух всё ещё был пропитан сыростью, а тучи висели низко, словно готовясь пролиться снова. Энид, в своей яркой куртке с цветочными нашивками, тащила Йоко и Дивину к автобусу, который должен был отвезти их в город. Её голос, как всегда, звенел, перебивая гул ветра, но Уэнсдей не обращала внимания. Она стояла у окна в своей комнате, её чёрные косы лежали ровно, а взгляд, острый, как лезвие, следил за двором. Внизу, у старого дуба, она заметила Айседору, идущую рядом с женщиной в строгом пальто — доктор Ферберн. Учитель склонила голову, её рыжие волосы качнулись, а другая женщина коснулась её плеча, смеясь над чем-то, что Уэнсдей не слышала. «Зачем приезжать в школу, если она может сама приехать?» — раздраженно думала Уэнсдей. В холле Невермора её ждали родители. Гомес, в своём чёрном полосатом костюме с алой розой в петлице, сразу заметил перемену в дочери. Его глаза, тёмные и живые, сузились, а усы дрогнули в хитрой улыбке. Отец сразу заметил перемену в Уэнсдей — она казалась менее мрачной чем обычно. Мортиша долго не могла уловить этот знак, но, слушая мужа, кивнула с согласием. Молчаливый Ларч с лицом, похожим на потрескавшуюся кору — кивнул Уэнсдей, открывая дверцу. Внутри лимузина пахло старой кожей, воском и чем-то едким, словно кто-то пролил эссенцию полыни. Паксли уже сидел внутри, грызя чёрных упитанных насекомых, его волосы были зализаны больше обычного. Рядом, на сиденье, стояла прозрачная банка с внутренней подсветкой, внутри которой едва слышно булькал маленький желудок — наследство от Прокруста, их двоюродного брата, не дожившего и до десяти. На крышке банки детским почерком было выведено: «Моему лучшему другу. Чтоб не скучал». Желудок дрогнул, когда Паксли сунул в банку одного жука, и тот заурчал, пузырясь, как шампанское. Праздник оказался всего лишь поводом родителей увидеть своих детей. Как Уэнсдей это поняла? Они буквально выдумали его. Машина остановилась у заброшенного поместья на окраине города. Его стены, покрытые мхом и трещинами, казались живыми, а окна зияли, как пустые глазницы. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то металлическим, как кровь, застывшая на старых доспехах. В центре на столе стояла серебряная чаша с пустой колыбелью, сплетённой из чёрного дерева, в ней самой — песок, а на нём — редкие тусклые жемчужины. Колыбель была украшена тонкими нитями паутины, которые дрожали в свете свечей, отбрасывая тени, похожие на призрачные фигуры. Семья собралась за длинным столом, накрытым чёрной скатертью, истёртой временем. Старинный фарфоровый чайник, расписанный искажёнными лицами, шипел и завывал, когда пар поднимался, превращаясь в звук, похожий на плач банши. В этот момент Ларч, согнувшись под тяжестью, внёс в зал массивную раму с портретом. Но из рамы выглянула не краска, а сама женщина, сошедшая с полотна: кожа её блестела масляным глянцем, платье отливало мазками. Изображённая на холсте дышала и моргала, словно живая. Это была тётя — та самая, что когда-то существовала лишь в воображении двоюродного дяди Мортиши, но которую он дописав до конца и объявил своей супругой. Дядя Фестер, с его лысиной, блестящей в свете свечей, и ухмылкой, полной озорства, ввалился в зал, держа в руках лампочку, которую тут же сунул в рот, осветив лицо изнутри, но вскоре присоединился за столом. Уэнсдей сидела во главе, её виолончель лежала рядом, и она начала играть — меланхоличная мелодия, низкая и тягучая, заполнила зал, как туман. Каждый аккорд звучал, как стон старого дома, и даже желудок Прокруста в банке затих, словно заслушавшись. — Добро пожаловать на первый Праздник Пустой Колыбели, — провозгласила Мортиша, её глаза блестели, как оникс, Уэнсдей остановила свою игру. — Сегодня мы чтим всё то, что никогда не родилось: мечты, планы, надежды. Ведь именно они делают нас… такими, какие мы есть. Гомес горячо поцеловал её руку и добавил с восторженной страстью: — Каждое зерно могло бы стать жемчужиной... — Но большинство так и остались песчинками, — продолжила Мортиша, и её голос звучал нежно и трагично одновременно. — Как и наши мечты. — Ах, Тиш, твоя идея — это венец трагической красоты! — Гомес сиял, его любовь к Мортише была почти осязаемой, и Уэнсдей сжала смычок сильнее, её губы поджались. Она не станет такой, не растворится в Айседоре, как её родители друг в друге. — Начнём, — произнесла Мортиша. — Гомес, любимый? Он вскочил, руки раскинул, как актёр на сцене: — Моя величайшая утрата — никогда не построенный мост через вулкан! Ах, сколько взрывчатки я заказал, сколько рабочих бежало, завывая от счастья, что их проект слишком опасен! Но чиновники… эти серые крысы запретили! — Он рухнул обратно в кресло и всхлипнул театрально. — Мой мост так и не обрушился в лаву, как я мечтал. — Мой бедный, — Мортиша ласково коснулась его плеча. — Утешься. Нереализованные катастрофы порой прекраснее свершившихся. Она сама заговорила тихо, словно шёпот тянулся из-за гробовой доски: — Когда я была девочкой, я мечтала открыть школу для отравительниц. Так много юных душ горели желанием изучать искусства, о которых не принято говорить… Но родители настояли: "Мортиша, твои таланты слишком опасны, чтобы делиться ими". И так мечта осталась пустой колыбелью. Свечи трепетали, отражаясь в её глазах. Все оживились — каждый спешил поделиться своей «пустой колыбелью». Дядя Фестер, сияя, вытащил из кармана заржавевшие наручники. — Я всегда мечтал оказаться в тюрьме, из которой невозможно сбежать! Но как только я туда попадал… ох, я оказывался снаружи раньше, чем успевал позавтракать. — Он грустно вздохнул, а затем оживился. — Но я не сдаюсь! Возможно, в следующей жизни. Паксли, жуя до боли раздутыми щеками, пробормотал: — Я хотел взорвать школьный фонтан… но он оказался укреплён магией. Семья разом зашумела, утешая. — Ещё не всё потеряно! — подбодрил его Гомес. — В мире тысячи фонтанов, и все они ждут тебя, мой мальчик! — Я мечтала быть единственной в своей семье, — холодно сказала Уэнсдей. — Но, увы, рядом есть Паксли. Моё одиночество так и не родилось. — Уэнсдей! — воскликнул Гомес, сияя гордостью. — Какое благородное страдание! — Я могла бы возглавить школьное подполье и держать всех в страхе. Но это было бы слишком банально. Моё царство так и не родилось, — добавила она, поправив воротник чёрного платья. — Превосходно, — прошептала Мортиша, как будто ценила редкий яд. Тут с картины на стуле раздалось тихое французское фырканье. Тётя в кружевном наряде оживилась, её глаза прищурились. — Mon dieu… — вздохнула она. — Я всегда мечтала дать подзатыльник своему мужу. Хоть раз. Но он умер слишком быстро. — Её нарисованные губы поджались. — О, pauvre chose, — с восхищением произнесла Мортиша, — твоя утрата столь же прекрасна, как и твой профиль. Гомес, услышав французский из уст жены, невольно выпрямился, глаза его загорелись безумным блеском, а дыхание участилось. Каждое её изящное французское слово сводило его с ума, заставляя сердце биться быстрее, а мысли расползаться по эксцентричным фантазиям, где он был готов поклоняться ей и клянчить каждую улыбку. — Моя собственная пустая колыбель, — продолжил он, всё ещё слегка задыхаясь, — была гораздо грандиознее. Я хотел украсть саму Луну! — Его голос звенел от восторга. — Но тогда… — он драматично положил руку на сердце, — я встретил тебя, querida, и понял, что одна Луна — ничто рядом твоими глазами. Его взгляд постоянно возвращался к Мортише, ловя каждое движение губ, каждую интонацию французских слов, словно это был особый ритуал, который мог вызвать у него головокружение сильнее любого морского шторма. Из прозрачной банки, подсвеченной тусклым светом, булькал живой желудок Прокруста. Он выделял желудочный сок, и Паксли вместе с другими гостями бережно черпали и пили эту экзотическую субстанцию. Мортиша достала миску со спирогирой, водоросли внутри зашевелились, будто слышали её зов. Её длинные пальцы скользнули по склизким нитям, как по струнам арфы. — Прошлое и будущее переплетаются, — прошептала Мортиша. — Уэнсдей… твоя судьба полна теней. Но одна из них горит ярче остальных. Уэнсдей нахмурилась. В её голове промелькнули рыжие волосы Айседоры, её улыбка доктору Ферберн, их разговор — слабые партнёры прошлых отношений Айседоры не выдержали её интенсивности, но Уэнсдей знала — она сможет, выдержит учителя во всех её проявлениях. Брюнетка сжала смычок, костяшки пальцев побелели. — Любовь или месть, моя дорогая? — негромко спросил Гомес, подливая себе в бокал густую красную жидкость, которая пахла как вино, но тянулась, словно кровь. Уэнсдей не ответила, тишина повисла, и именно в эту паузу дядя Фестер с хохотом запустил игру в «Русскую рулетку». Вместо револьвера — шприц с неизвестной жидкостью, чьё содержимое могло быть как безобидным, так и смертельным. Гомес крутил его на столе, смеясь, пока люстра над головой дрожала, её хрустальные подвески звенели, напоминая о хрупкости момента. Уэнсдей взяла шприц первой. Её лицо не дрогнуло, даже когда жидкость прожгла вену холодным огнём. — Разочаровывающе безвкусный яд, — сказала она и откинулась назад, позволяя смычку своей виолончели снова коснуться струн. - Дядя Фестер, сияя озорством, принес украденные эллиптические надписи, аккуратно расставив их на столе. Его глаза блестели, когда он начал медленно и театрально переводить каждую фразу, добавляя комментарии, полные иронии и мрачного юмора. Семья слушала, впитывая каждое слово, а иногда пересмеивалась или переглядывалась, угадывая тайный смысл. Когда надписи закончились, Мортиша предложила изучить заброшенное поместье. Они ходили по скрипучим коридорам, заглядывали в пыльные шкафы и чердачные комнаты. Но вместо того, чтобы интересоваться, чем занимались прежние хозяева, каждый пытался разгадать их скрытые тайны — запретные эксперименты, тайные комнаты, странные символы на стенах. Атмосфера была густой и напряжённой, будто стены хранили дыхание прошлых лет. На следующий день завтрак превратился в дискуссию о худших семейных проклятьях, которые когда-либо преследовали Аддамсов: от проклятых игрушек до загадочных наследий, которые появлялись в самых неподходящих местах. Гомес с увлечением рассказывал о том, как однажды проклятие вернулось к нему с визитом в виде таинственного почтового пакета, а Паксли сдержанно покачивал головой, демонстрируя, что его собственные мелкие бедствия не идут ни в какое сравнение с историями старших. Тем временем мальчики устроили Гонки на костылях через сад с преградами. Дождь с ночи оставил лужи, а ветви кустов торчали как острые шпильки — идеальные препятствия для эксцентричного соревнования. Их крики, падения и смех разносились по всему поместью, заставляя даже стены дрожать от веселья и хаоса. Девушки же остались за столом, пили чай с живым желудком Прокруста, аккуратно черпая из банки сок, который пузырился и шипел, реагируя на их голоса и движения, между глотками играя в покер. Потом они приступили к более мрачной и изощрённой забаве: читили тех родственников, кто ещё не умер, но, по их убеждению, скоро собирается. На стол выставлялись портреты, каждый с надписью и предполагаемой датой, а семья торжественно обсуждала варианты их «конца» — от странных несчастных случаев до фантастически абсурдных происшествий, каждый раз сопровождая обсуждение театральными жестами и тихим смехом. Эта игра плавно перетекла в воспоминания о предсказанных катастрофах, которые так и не произошли. Каждый член семьи с азартом объявлял свою «катастрофу» — событие, которое должно было перевернуть мир, но обошлось стороной. Так, кто-то вспомнил конец света 1999 года, кто-то — изменения климата, но все соглашались, что самые страшные беды так и не настали, оставив лишь пустые ожидания и очередную пустую колыбель мечтаний.