Улыбнись перед прыжком

Уэнсдей пришла к музыкальному классу задолго до начала занятий. У нее не было сегодня здесь пары, но ее предчувствие, усиленное суперлунием, тянуло ее к учительнице. Дверь была приоткрыта. Айседора в строгом бордовом платье с V-образным вырезом выглядела ослепительно, хотя усталость угадывалась в едва заметных складках вокруг глаз. В руках она держала толстый учебник по сольфеджио и включала свет, щелкнув выключателем. На шум она повернула голову и улыбнулась будто знала кто откроет дверь. — Уэнсдей, ты здесь, чтобы снова пустить мне кровь? — ухмыльнулась Айседора, кладя учебник на стол с легким стуком. — Я пришла не за этим. Хотя любопытно, что именно об этом вы подумали первым делом. – Она прошла вглубь кабинета, ее черные ботинки бесшумно касались пола, и остановилась в шаге от учительницы. Ее взгляд на долю секунды скользнул по линии шеи Айседоры, где недолго оставался ее укус, а затем вернулся к ее глазам, мерцающим в свете. Айседора не отвела взгляд. Уголки ее губ дрогнули — не ухмылка, а хищная, самоуверенная полуулыбка. Она медленно заправила прядь рыжих волос за ухо, нарочно обнажая шею, то самое место, куда только что смотрела Уэнсдей. — Думаешь, я боюсь напоминаний? — ее голос прозвучал бархатно и чуть ниже обычного. Она облокотилась рукой о край стола и слегка наклонилась вперед, сокращая дистанцию на опасные сантиметры с Уэнсдей которая уже подошла к ней. На миг ее серьги сверкнули, а глаза засияли янтарным рыком, выдавая звериное нутро. — Может, я сама оставлю следы первой, — добавила она почти шепотом, и в ее словах не было застенчивости, только вызов и уверенность. Глаза Уэнсдей едва заметно прищурились, она не отстранилась — наоборот, чуть вскинула подбородок, встречая ее взгляд бесстрашно и нарочито спокойно. — Надеюсь, вы не любите бросаться словами впустую. Она сделала шаг, обходя Айседору, словно хищник, проверяющий границы. Ее движения были точными, почти ритуальными, но в каждом из них чувствовалась провокация. — Как провели время в компании сумасшедших в эти выходные? — равнодушно спросила Уэнсдей, ее взгляд скользнул по нотным листам на столе, но она следила за реакцией Айседоры краем глаза. — Не называй их сумасшедшими Это пациенты, которым пришлось пройти через слишком многое. – тихо, но твердо ответила Айседора, поворачиваясь к Уэнсдей, выпрямив спину чуть сильнее, чем нужно для простой осанки. — И, к твоему сведению, чудесно. Я думаю, музыка может затронуть те струны человеческой души, что обычная терапия никогда не сможет. Уэнсдей закатила глаза, не скрывая насмешки. Но взгляд ее оставался внимательным. Она уловила то, что другие не заметили бы: движение Айседоры стало чуть резче, чем обычно, пальцы неосознанно играли с кольцами, суетливее, чем требовалось. Сдержанный голос звучал слишком ровно, так стараются удерживаться от внутренней дрожи. Брюнетка холодно отметила про себя: психиатрическая клиника могла ударить в самое уязвимое место. Видимо там мисс Капри столкнулась с людьми, которые «потеряли контроль» и это ударило по ее страху. Уэнсдей лишь мельком подумала — хорошо бы она не обсуждала этого с доктором Ферберн. — Так что, твое маленькое предсказание уже успело сбыться? Или мы все еще ждем апокалипсиса? — спросила Айседора с легкой иронией, ее голос стал чуть мягче, но в нем чувствовался подтекст. Уэнсдей вздохнула: — Может сбылось, а может и нет. Оно было абстрактным. Толкований — бесконечное множество. Даже как тот договор что вы предложили. Айседора нахмурилась, в ее глазах мелькнуло непонимание. Уэнсдей развернулась, шагнула к сцене, разглядывая вычурную отделку стены за ней — темно-красные панели с резьбой. — Например красные стены как символ того, что нас ограничивают, головы и смех — публичность, а зеркальный потолок как..сомнения. Или же психиатрическую клинику, в которую вы ездили. Красные стены — это кровь и безумие которые их туда завели, а каменные головы — пациенты, которые «окаменели» под воздействием болезней или лечения. Краем глаза пророк заметила, что с каждым ее словом Айседора напрягалась все больше. Мышцы шеи у нее дернулась, взгляд стал на оттенок темнее. — Или это может быть связано с миграцией Зеркальных Ястребов, как мы и обсуждали в тот день, — продолжила Уэнсдей, ее голос стал тише, но острее. — Головы на стенах — их жертвы. Смех в отражении — сами ястребы, заманивающие охотников иллюзиями. Дверь скрипнула. Уэнсдей обернулась — Корделия и Шон вошли в класс, поздоровавшись. Рыжая девушка села за пианино недалеко от них, а пухлый мальчик помедлил прежде, чем сесть рядом с ней. Они пришли раньше видимо договорившись. Корделия начала объяснять пророку базовую постановку рук и звучание каждой клавиши. Их шепот был фоном, неважным. Уэнсдей перевела взгляд на часы — пятнадцать минут до урока. Она не подошла ближе к Айседоре, но сделала свой голос на тон ниже, зная, что учитель все равно ее услышит. — Абстрактные видения существуют, чтобы сводить с ума тех, кто их получает. Их можно привязать ко всему: от теста по безумной науке до праздника. — Постой. Ты сказала праздник? Что тебе об этом известно? — удивленно спросила Айседора, тоже понизив голос. — Ничего, — безразлично ответила Уэнсдей. — Под конец года все тянутся к бессмысленным массовым развлечениям. — Логично, — тихо произнесла Айседора, ее голос был усталым, но с железной решимостью. — Но директор со мной ничего не обсуждал. — Ее взгляд метнулся к окну. — Я уточню это у него сегодня. — Только не проявляйте излишнюю инициативность, — сухо сказала Уэнсдей. — Она обычно наказуема. И это правило работает без исключений. Айседора на мгновение замерла, слегка склонив голову кивнула, уголки губ дрогнули в полуулыбке, но слов не последовало. - Уэнсдей погрузилась в уроки, переключив все мысли на учебу. На латыни Уэнсдей схлестнулась с миссис Плютой, которая требовала согласования прилагательных в аблативе. Уэнсдей настаивала на исключении из классического корпуса текстов. Ее голос был резким, как лезвие, но учительница, с язвительностью и горячностью, защищала свой авторитет, размахивая руками. Через минуту, словно ничего не произошло, она поправила прическу и перешла к другой теме. На алхимии мистер Марот был непривычно тих. Голубые глаза чаще задерживались на таблице преобразований, чем на классе. Он объяснял формулы механически, словно отстраняясь от самого процесса. Его голос звучал ниже обычного, а движения рук — слишком собранные, почти скованные. На истории же Уэнсдей лениво вела конспекты, что позволило ей сосредоточиться на соседке. Соседка сидела рядом, стараясь казаться непринужденной, но излучала легкую замкнутость и необъяснимое напряжение. Уэнсдей прокручивала варианты причин — от банальной усталости до чего-то серьезного. Одна мысль засела в голове: «Неужели Энид что-то поняла?» Она вспомнила, как Энид ворочилась в ту ночь, ее любопытство, ее слова о Франклине. Уэнсдей сжала ручку, ее почерк стал чуть резче. Если Энид знает, это может все усложнить. - Вечером Уэнсдей вернулась в музыкальный класс. Свет был приглушен, теперь только настольная лампа отбрасывала теплый круг на рояль, где Айседора сидела, перебирая клавиши. Ее пальцы скользили по черно-белым полосам, извлекая мягкую, но тревожную мелодию, будто она пыталась выплеснуть напряжение. Уэнсдей остановилась в дверях, ее взгляд скользнул по фигуре учительницы — бордовое платье сменилось черной рубашкой и брюками, но усталость все еще лежала на ее плечах, как тень. — Вы выглядите так, будто готовы перегрызть горло директору, — сказала Уэнсдей, ее голос был холодным, но с легкой насмешкой. — Я могу помочь с алиби. Айседора хмыкнула, ее пальцы замерли на клавишах, и она повернулась, ее глаза вспыхнули янтарным светом. — Соблазнительное предложение, — ответила она, ее голос был низким. — Но я пока держу себя в руках. Мисс Капри встала, ее движения были плавными, но в них чувствовалась сдерживаемая энергия. Уэнсдей шагнула ближе, ее ботинки тихо стукнули по полу. Айседора наклонилась, их лица оказались на опасно близком расстоянии, и Уэнсдей почувствовала тепло ее дыхания. — Когда я пришла к директору с вопросом про новогодний праздник, он только что разговаривал с мисс Шульце, — начала Айседора, ее голос стал тише, но в нем чувствовалась сталь. — Он хотел отмахнуться, но она его остановила. Мисс Шульце осталась в кабинете, и я слышала, как они шептались. Она произнесла заветное: «Это идеальное решение той проблемы, о которой мы говорили», — и глаза директора загорелись. Иными словами, завтра весь второй курс будет разучивать движения для танца. Будет что-то похожее на бал, но если честно, мне кажется, он сам еще не решил. Уэнсдей нахмурилась, ее губы сжались в тонкую линию. — Я не буду танцевать, — отрезала она, ее голос был холодным, как лед. — С кем-либо. — Либо играешь на инструменте, либо танцуешь, — сказала учитель, ее голос был твердым, но в нем мелькнула искра вызова. — Указания директора. И он дал мне право распределять учеников по парам, чтобы избежать конфликтов. Я сегодня буду думать над этим. Уэнсдей скрестила руки, ее взгляд стал острым, как обсидиан. Айседора прищурилась, ее полуулыбка стала острее. Свет лампы выхватывал их фигуры из полумрака. Уэнсдей стояла неподвижно, поза закрытая, взгляд твердый. Айседора шагнула ближе, и ее пальцы, горячие, словно сама угроза, скользнули к вороту рубашки Уэнсдей. Их губы встретились в коротком, но намеренно соблазнительном поцелуе, который оставил легкую дрожь по спине Уэнсдей. Поцелуй был одновременно вызовом и обещанием, граница между игрой и угрозой таяла. — Я не танцую с идиотами, — тихо сказала брюнетка, но не отстранилась, ее голос был ровным, хотя в нем мелькнула тень напряжения. — Но согласись, Найджел — меньшее зло. — прошептала Айседора и медленно ослабила галстук Уэнсдей, расстегнула верхнюю пуговицу. — Вы с ним неплохо сработались на охоте. Ее губы коснулись линии челюсти Уэнсдей. Короткий укус — и мягкий поцелуй следом, будто вызов и извинение в одном. Айседора задержалась, прижимаясь чуть дольше, чем следовало, и глубоко вдохнула. Запах кожи, холодный и чистый, смешивался со слегка кофейным ароматом, плавно переходящим в теплые оттенки пачули и кедра. Но под этим слоем — что-то другое, более дикое, что-то, что отзывалось в нутре Айседоры звериным голодом. Она вдохнула еще раз, медленнее, глубже, словно пытаясь надышаться, поймать каждую ноту ее аромата. Она двигалась ниже, к шее, попутно расстегивая еще несколько пуговиц. Каждый вдох становился жаднее, каждый поцелуй настойчивее, горячее. Словно сама близость отравляла и опьяняла ее больше, чем любой алкоголь. Уэнсдей сжала пальцы на запястье учительницы — не чтобы оттолкнуть, а чтобы контролировать скорость, направлять. — Я не буду танцевать, — настаивала она ровно, хотя дыхание выдало напряжение, бьющееся в ее груди. Айседора усмехнулась у самой ее кожи, дыхание обожгло под ключицей, и вместо легкого поцелуя она задержалась дольше, прижимая губы чуть сильнее. Сначала это был мягкий нажим — почти обещание, почти ласка. Но в следующую секунду ее губы сомкнулись крепче, втягивая кожу так, что легкая боль пронзила вместе с жаром. Уэнсдей не шелохнулась. Ее глаза остались холодными и неподвижными, но мышцы плеча дрогнули, выдавая реакцию. Айседора двигалась медленно, почти издевательски, создавая ритм: давление — пауза — снова горячее втягивание. Она не отрывалась, будто метила территорию, и каждый миг растягивался, как струна, готовая лопнуть. На коже вспыхивало ощущение жара, превращаясь в пульсирующую боль, а затем снова — в опаляющее удовольствие. Прохлада класса усиливала этот контраст: вокруг воздух оставался ледяным и неподвижным, а в точке соприкосновения — нестерпимый жар, как от прикосновения раскаленного металла. Холод только подчеркивал пылающее вторжение. Уэнсдей закрыла глаза. Ее ресницы дрогнули, дыхание стало короче, и это едва заметное движение — опущенные веки, приподнявшиеся уголки ноздрей — выдало больше, чем любые слова. Айседора замерла на секунду, уткнувшись носом в ее шею, вдохнула вновь и ощутила, как собственные когти предательски дернулись, выскальзывая наружу. Когда наконец она отстранилась, на шее Уэнсдей остался темный след, яркий и безошибочный. Айседора скользнула кончиком языка по коже, словно подчеркивая метку, и ее глаза вспыхнули янтарем. — Ты будешь, — шепнула Айседора, и ее когти, едва проступившие, скользнули по ключице Уэнсдей. Легкая царапина зазвенела болью, оставив красную линию, словно хирург готовил доступ к сердцу. Тонкая струйка крови стекала вниз, смешиваясь с теплом ее поцелуев, и напряжение между ними стало гуще воздуха. Уэнсдей вскинула подбородок, ее глаза вспыхнули. — Вы слишком многого требуете, — сказала она, ее голос был ровным, но в нем горела сталь. Айседора подняла голову, их взгляды столкнулись в упор. Она почти рычала, но ее голос оставался мягким, как бархатная ловушка: — Я требую ровно столько, сколько ты можешь дать. И ты это знаешь. Уэнсдей не ответила, ее пальцы сжали запястье Айседоры сильнее, и она шагнула еще ближе, почти прижимаясь к ней. Их дыхание смешалось, и на миг казалось, что воздух в комнате сгустился до предела. Айседора наклонилась снова, ее губы нашли шею Уэнсдей, оставляя еще один засос — медленный, почти мучительный. — Ты хочешь моей силы? Тогда покажи свою. Уэнсдей замерла на миг, дыхание все еще сбивалось после поцелуев в шею, а тонкая царапина на ключице жгла, как живая подпись Айседоры, напоминание. Брюнетка отстранилась, ее глаза сузились, холодный разум отмечал каждое движение — и все же в глубине оставалось то, что нельзя было игнорировать. Айседора стояла близко, ее пальцы, губы и взгляд давили, открыто властвуя, и в этом контроле был непостижимый магнетизм. Оборотень играла с ней, дергала за нити, и Уэнсдей прекрасно это видела. Видела и ненавидела — но именно эта беззастенчивость в соблазне делала трюк сильнее. Она начинала понимать, почему другие поддаются добровольно, даже осознавая, что ими манипулируют. Это раздражало ее, но в то же время завораживало: смесь вызова и притяжения, словно яд, который обещает краткую эйфорию перед неизбежной болью. Слишком тонкий баланс, чтобы не оценить мастерство. Каждое ее движение, каждый шепот, каждый легкий нажим казались искушением и обещанием одновременно: невозможно оборвать, но хочется сопротивляться. Уэнсдей чувствовала эту власть, прямое давление, и раздражение смешивалось со странным восхищением. Непривычно, но невозможно игнорировать — как будто кто-то держал ее за пределами привычного мира, и одновременно позволял заглянуть внутрь. Ее мать одобрила бы такую технику убеждения. И, возможно, даже восхитилась бы ею так же, как сейчас — в глубине души — восхищалась сама Уэнсдей, хотя ни за что не признала бы этого вслух. Их губы встретились — не в мягком касании, а в глубоком, почти яростном поцелуе, где Айседора вела, а Уэнсдей отвечала с дерзостью, которая кричала о ее сопротивлении. Губы Айседоры были горячими, с легким привкусом металла — крови Уэнсдей, оставшейся от царапины, смешанной с ее собственным вкусом. Уэнсдей уловила это, ее язык скользнул по губам Айседоры, ощущая солоноватый след, и ее ресницы дрогнули, выдавая, как ощущение пробило ее броню. Она ответила сильнее, ее зубы слегка прикусили нижнюю губу Айседоры, не до боли, но достаточно, чтобы напомнить: она не просто подчиняется. Айседора рыкнула — тихо, почти неслышно, но этот звук завибрировал в груди Уэнсдей, усиливая жар. Поцелуй не углубился, но стал медленнее и напряженнее, как будто они боролись за контроль. Пальцы Айседоры сжали подбородок Уэнсдей, удерживая ее, но Уэнсдей наклонилась чуть ближе, ее руки скользнули к талии Айседоры, пальцы впились в ткань рубашки. Уэнсдей отстранилась, ее грудь вздымалась, глаза горели холодным огнем, но губы были влажными, чуть припухшими. Она ненавидела, как ее тело реагировало, как Айседора могла так легко вести ее, но в то же время восхищалась этой силой, этой наглостью, которая делала игру такой живой. Брюнетка слегка откинула голову назад, обнажая шею. Ее взгляд оставался холодным и блестящим, но плечи и грудная клетка чуть приподнялись, словно сигнал о разрешении, тихом и своем. Айседора наклонилась еще ближе, губы скользнули вдоль линии шеи, оставляя поцелуи, которые стали медленнее, насыщеннее, губы Айседоры скользили, смягчая каждый контакт. Временами она вставляла едва заметные, мягкие укусы, никогда не причиняющие настоящей боли. Каждое движение Айседоры было внимательным: губы следовали за изгибом шеи, язык играл с мягкими точками напряжения, зубы едва касались кожи, оставляя следы тепла и слабого давления. Уэнсдей закрыла глаза на мгновение, слегка прогнув спину, позволяя себе этот минимальный акт подчинения. Царапина жгла, поцелуи тянулись, как медленный яд. В приглушенном свете лампы, где звуки казались далекими, ее голос прорезал тишину, холодный и обреченный, но с оттенком вызова: — Хорошо. Но только потому, что у меня нет выбора, — произнесла она тихо, почти сквозь зубы. — Я соглашусь на танец. Айседора замерла, ее губы уже касались кожи под ключицей. Она подняла голову медленно, как будто смаковала этот момент, и их взгляды встретились в упор. Янтарь ее глаз вспыхнул ярче, чем свет лампы. — Умница, — прошептала она, ее голос был низким, густым. — Даже не представляешь, как это звучит из твоих уст. Она чуть улыбнулась — не торжествующе, а с оттенком благодарности, опасно искренней. Ее пальцы, до этого сжимавшие ткань пиджака, разжались и мягко скользнули вдоль руки Уэнсдей. — Спасибо, — добавила она уже серьезнее, и в ее тоне не было насмешки. — Я ценю это. Уэнсдей слегка отошла, выпрямилась, ладони еще дрожали, но она сдерживала это. Ее взгляд скользнул по клавишам рояля, потом на футляр с виолончелью в углу. В настроении Уэнсдей смешались раздражение и возбуждение, Айседора, заметив это, кивнула на инструмент. — Поиграй, — сказала она тихо, ее голос был бархатным. — Выпусти это. Я останусь, если хочешь. Уэнсдей хмыкнула, ее губы изогнулись в саркастической усмешке, но она подошла к инструменту, медленно сняла футляр, будто вскрывала оружейный ящик, и достала виолончель. Глянцевая поверхность дерева поймала свет лампы. Она села прямо, ноги уверенно обхватили корпус. В ее жестах не было ни суеты, ни сомнений — лишь ледяное спокойствие после горячего обмена словами после того, как Айседора дерзко оставила на ее коже тонкую царапину и вызов. Уэнсдей опустила смычок на струны и начала играть — не сам Райх, а его тень, отражение, разобранное и собранное заново. Это было соло, вдохновленное Cello Counterpoint: из многоголосного лабиринта она вырывала отдельные нити и «разворачивала» их в пространстве. Звучали знакомые циклы и ритмы, но в одноголосии — словно пропавшие голоса продолжали существовать только у нее в голове. Иногда она имитировала многоголосие, перебрасывая повторяющийся мотив с низких струн на верхние, создавая иллюзию слоев. Каждая нота звучала так, словно Уэнсдей разговаривала сама с собой: один голос вступал, другой отвечал, третий спорил. Холодная полифония становилась отражением ее внутреннего мира — рассеченного, но упорядоченного. Переосмысленные фрагменты то возвращались, то меняли форму, складываясь в монолог о раздвоенности и контроле. Музыка становилась зеркалом ее самой: строгой, последовательной, непреклонной. Она не копировала Райха — она говорила его языком, но произносила собственные слова. Уэнсдей играла долго, пока пальцы не затекли. Айседора пыталась сосредоточиться на руках девушки — на точной механике пальцев, на изгибе смычка, на минимальном колебании запястья, но взгляд ее снова и снова срывался вверх: на свежие засосы и легкую царапину, на распахнутую рубашку. Каждое воспоминание о недавнем столкновении рождало тихую дрожь, но она сдерживала ее, переключаясь на музыку. В этой музыке не было страсти, которую ожидала Айседора, но было мастерство, которое она не могла игнорировать. Айседора следила за каждым повторением, каждым изменением ритма, и в этом внимании ее собственное дыхание стало осторожным, почти затаенным. пристально — пытаясь уловить не только чистоту и точность звуков, но и некий невидимый подтекст за каждым штрихом смычка. Она заметила, как пальцы девушки слегка дрогнули в конце фразы, как смычок остановился на мгновение перед следующим слоем, и в этом крошечном несовершенстве была невероятная концентрация. Мелодия нарастала, заполняя класс слоями звуков — повторяющимися, переплетающимися, как их разговоры, их касания. Так, между сосредоточенностью и внутренним смятением, ее эмоции оставались распахнутыми, смутными, но при этом необычайно живыми — именно эта борьба воплотилась в тех точных, холодных движениях, что звучали в темном классе. - Когда смычок наконец опустился, Айседора предложила Уэнсдей помочь с расстановкой пар для танцев, чтобы избежать конфликтов и ссор, основываясь на указаниях директора. Они сошлись во мнении, что Энид нужно поставить с кем угодно, но только не с Бруно. Их разговор быстро принял форму стратегической игры, где обе старались предугадать потенциальные трения между учениками. Уэнсдей мельком отметила, что боль на шее и жжение от царапины странным образом прояснили ее мысли: резкая ясность, которой не добьешься никаким иным способом. Айседора же обронила, что займется окончательным списком для всех остальных курсов позже, намекнув на позднее время, и взялась проводить Уэнсдей до комнаты. Уже на выходе из класса рыжая подошла к брюнетке и Айседора начала застегивать расстегнутые пуговицы на ее рубашке. Движения ее пальцев были точными и деловыми, контрастируя с хищной страстью, что кипела между ними всего полчаса назад. Однако, когда дело дошло до галстука, она не стала его завязывать. Вместо этого Айседора развязала его полностью. — У тебя есть запасной? — спросила она, не поднимая взгляда. — Да, — ответила Уэнсдей немного хмурясь. Без лишних слов, Айседора аккуратно свернула галстук и убрала его в карман своих брюк. Уэнсдей приподняла бровь, но не сказала ни слова. Позже этот небольшой жест вызвал у Уэнсдей легкую усмешку — почему-то ей казалось, что они переходят слишком быстро от поцелуев к игре, а потом обратно. — Пойдем, — сказала Айседора, и они вместе вышли из музыкального класса. По дороге к общежитию они хранили молчание. Уэнсдей чувствовала на ключице тонкую линию боли и жар засоса, но ее лицо оставалось бесстрастным. Энид, сидевшая на кровати в толстой флисовой пижаме, вздрогнула от неожиданности, когда Айседора открыла их дверь, а за ней, как тень, появилась Уэнсдей. — Я лишь проследила, чтобы ночь не закончилась еще одной историей для отчета директору, — произнесла Айседора ровно, чуть склонив голову. Ее рука скользнула в карман брюк. Энид выпрямилась, неловко захлопнув крышку ноутбука, на котором до этого печатала. Ее взгляд метался между женщиной и соседкой, а улыбка родилась слишком быстро, словно она пыталась заглушить собственное смущение. — Запишем это в хроники: Уэнсдей Аддамс дошла до комнаты без убийств и разрушений, — ответила пророк, слегка вскинув бровь, с ледяной насмешкой на губах. Ее взгляд скользнул по Энид, оценивая реакцию, а потом вернулся к Айседоре. — Не каждый день меня сопровождает личный цербер. Энид повернулась на кровати, слегка откинувшись назад, пальцы теребили край одеяла. Ее взгляд метался между ними, в каждом движении угадывалась смесь удивления, легкого испуга и любопытства. Она старалась держать позу спокойной и непринужденной, но едва заметный румянец на щеках выдавал внутреннее напряжение. В ее глазах блеснула смесь восторга и замешательства — и едва заметное желание понять, что только что произошло между двумя их мирами, слишком близкими для спокойного сна. Айседора сузила глаза, задержав взгляд на нервных движениях Энид, словно фиксируя каждую деталь. Уэнсдей сжала челюсти, напрягая лицо, и ее взгляд мгновенно пересекся с Айседорой. Молча, без слов, они обменялись тонким пониманием: завтра придется обсудить, реакцию Энид, но сейчас лучше оставить это в тени. — Энид, спокойной ночи, — сказала Айседора, и ее голос стал официальным, учительским. — Завтра будет общее занятие для всех курсов, время занятия не поменялось. Утром я, конечно, передам всем оборотням через амулеты, но решила сказать тебе сейчас. — Хорошо, мисс Капри, — кивнув, ответила Энид. — До завтра, Уэнсдей, — Айседора кивнула, но ее взгляд задержался на Уэнсдей на долю секунды дольше, чем нужно. Затем она развернулась и пошла прочь по коридору. - Утром следующего дня брюнетка, подходя к кабинету музыки видит, что мисс Шульце вышла из кабинета музыки, тихо закрыв за собой дверь. Уэнсдей задержалась на пороге, взгляд острый, как всегда, но сердце ее слегка ускорило ритм, брюнетка рефлекторно подумала, что Айседора могла воспринять ее подчинение как согласие к заключению договора. И в груди появился тихий холодный укол негодования: месяц только начался, и младшая уже чувствует давление, хоть и старается его не показывать. Она сразу направилась к Айседоре, шагая бесшумно, почти как тень. Уэнсдей смотрела на Айседору с легкой неприязнью, ее голос прозвучал резко, едва сдерживая раздражение: — Не Sceau d’Ambre ли был темой вашего разговора с мисс Шульце? — спросила Уэнсдей, ее пальцы сжались крепко. — Вы восприняли мое «согласие» как начало сделки? Но у нас ведь договор на месяц, помните? Айседора нахмурилась на обвинение. Глаза блеснули смесью раздражения и боли. Младшая чувствовала давление от ее молчания, оно висело в воздухе, почти ощутимо. — Нет, — ответила Айседора спокойно, но в голосе чувствовалась скрытая сталь. — Мисс Шульце пришла по другой причине. — Какая еще может быть причина? — Она поблагодарила, что мои уроки побуждают учеников искать информацию в книгах, — ответила она, голос стал тверже. — Что дольше, чем открыть первые попавшиеся ссылки. Ты чувствуешь давление, Уэнсдей? Потому что думаешь, что я ускоряю наш уговор? Месяц — это месяц. Я не нарушу слово. Уэнсдей выдержала взгляд, но внутри что-то сдвинулось — не гнев, а раздражение, смешанное с облегчением. Айседора сделала небольшой шаг к столу, ее пальцы коснулись книги, словно обдумывая, как лучше сгладить напряжение. Она не отстранилась, но и не приблизилась слишком — расстояние держалось идеально, чтобы контролировать ситуацию, не демонстрируя угрозы. — Видишь, — продолжила она спокойно, слегка наклонив голову, — иногда нужно просто слушать, прежде чем делать выводы. Ты переживаешь заранее, хотя реальной причины для беспокойства нет. — Тогда не давайте поводов для подозрений, — сказала она холодно. Айседора чуть наклонилась вперед, почти инстинктивно делая шаг к Уэнсдей, намереваясь положить руку на ее плечо — жест поддержки, но кабинет начинают заполнять все первокурсники. Поэтому она останавливает движение и добавляет на полтона тише: — Мы продолжим как планировали, — добавила Айседора. — Месяц только начался, и у нас достаточно времени, чтобы все сделать правильно. Уэнсдей кивнула, ее взгляд оставался острым, но уже без явной враждебности. Затем девушка, не извинившись, развернулась и ушла на первую пару, ее шаги звучали четко и уверенно по школьным коридорам. - На урок музыки все с урока таро шли прямо в кабинет. Кабинет был максимально освобожден — убрали стулья, пюпитры, инструменты, оставив больше свободного пространства. Шорохи шагов, тихие вздохи и гул голосов создали особую атмосферу предвкушения. Айседора стояла, опираясь на пианино, за которым сидел Орион. Они общались легко, улыбаясь друг другу с редкой искренностью, которую редко можно было увидеть между учительницей и учеником. Затем Айседора обернулась на прибывших, встретившись взглядом с Уэнсдей и закончила разговор с брюнетом. Учительница подошла к столу, где взяла в руки амулет, предназначенный для заглушения эмоций. Но, повертев его в пальцах, она отложила обратно. Было очевидно, что внутри нее шла своя беседа, борьба. Помолчав, Айседора дожидалась тишины в зале, затем коротко и четко объявила: теперь занятия для всех вторых курсов будут объединенными — по два раза в неделю, но вместо часа занятий они займут всего полчаса. «Вы — способные, — заметила она с легким тоном улыбки, — так что этого времени будет более чем достаточно». Музыкальный класс при этом останется открытым для тех, кто захочет практиковаться дополнительно. Отдельно будет проходить обучение оркестра, и на финальной репетиции все группы соберутся вместе. — Не слишком ли много занятий для одного праздника? — спросил Айджекс, нахмурившись. — Директор хочет, чтобы все были готовы, — ответила Айседора спокойно, голос твердый. — Мы будем разучивать четыре вида танца. На этих словах Уэнсдей резко расширила глаза, и убийственный взгляд сжег воздух вокруг нее, устремившись прямо на Айседору. Учительница предпочла не реагировать, сохранив ровное выражение лица. — Кто умеет танцевать вальс? — прозвучал вопрос, и несколько рук мгновенно поднялись. — Отлично. С этим будет проще. — улыбнулась Айседора, хлопнув в ладоши и задержав руки в этой позиции. Мисс Капри посмотрела на Ориона. Он вскочил из-за пианино, широким быстрым шагом подошел к учителю. — Позволите пригласить вас на танец? — спросил он с мальчишеской улыбкой, слегка поклонившись и протянув руку. В его жесте было одновременно уважение и легкая игривость, ощущение, что он готов подстроиться под любую игру, которую предложит учительница. Айседора улыбнулась, мягко положив ладонь на протянутую руку Ориона. Он поднял ее руку, обрамляя ладонь своей, высокий рост делал положение естественным — локти слегка согнуты, спина прямая, плечи расправлены. Свободное платье с леопардовым принтом струилось вокруг ног учителя, слегка колыхаясь при каждом шаге. Они сделали первый шаг, учитель удерживала плечи расслабленными, руки мягко согнутыми, ладонь на его — легкое, почти невесомое касание. Каждое движение ученика также было уверенным и точным, даже в поворотах он мягко направлял учительницу, не нарушая ее плавности. Они начали медленно скользить по залу. Орион слегка наклонил голову, чтобы видеть ее лицо, но не нарушал дистанции, его правая рука легко опиралась на спину Айседоры, обеспечивая поддержку, а левая удерживала ее ладонь с мягким, точным нажатием. Каждое вращение, каждый поворот и шаг проходили без усилия. Уэнсдей наблюдала из глубины кабинета и одновременно в уме мелькнула темная мысль — насколько легко Айседора могла бы оторвать голову этому лицемерному паразиту. После того как квадрат был повторен несколько раз, Айседора показала переходы: повороты через плечо, смену сторон, небольшие отступления и шаги назад. На одном из разворотов Орион опустился на колено, и Айседора грациозно обошла его, сохраняя легкость шага, руки оставались расслабленными, плечи — ровными. Его взгляд не отрывался от нее, продолжая мягко направлять. — Так выглядит классический вальс, — начала говорить Айседора, наконец убрав руки от Ориона. — На балу будет танец, который сохранит все черты классики, но будет отличаться в некоторых деталях. Для начала вы должны освоить основу. А сейчас я озвучу пары — прошу займите изначальную позицию с человеком, которого я назову. Она достала блокнот, листы слегка шуршали под пальцами, и начала зачитывать пары, которые она составляла вместе с Уэнсдей накануне вечером. В классе прошла тихая волна недовольства — несколько шепотов, мимолетные выражения раздражения. Но Айседора легко остановила их взглядом и жестом руки, словно невидимая преграда: никто не смел вмешиваться. Вскоре из знакомых Уэнсдей лиц в паре были Йоко с Айджексом, Элджернон с Бьянкой, Джеки с Бруно, Шон с девушкой Ориона, Энид с Кентом. Причем Кент аккуратно собрал свои длинные волосы в высокий хвост, напоминая самурая, и уверенно занял позицию напротив Энид. — А Орион не будет танцевать на балу? — спросила его девушка, слегка хмурясь за солнцезащитными очками. — Он будет играть на пианино. На эту репетицию он пришел, чтобы продемонстрировать движения, потом его здесь не будет. Франклин занял позицию со своей девушкой. Они оба были в солнцезащитных очках, что выглядело слегка комично – Уэнсдей с Айседорой специально поставили их в пару чтобы дать эмоциональную поддержку парню. И мисс Капри также уделяла ему особое внимание, направляя правильное удержание корпуса, плавность шага и легкий изгиб в локтях. Учитель включила метроном. Тонкий, ровный тик-так заполнил класс, задавая ритм. — Знаешь истинную причину моей травмы? Я ослеп от твоей красоты, — смущенно попытался пофлиртовать горгон с партнершей, слегка наклоняя голову, но сохраняя позицию, чтобы не нарушить равновесие. — Нет, — ответила вампирша серьезно и беспокойно, удерживая легкий изгиб рук и плавный поворот корпуса, — ты ослеп, потому что не соблюдаешь правила безопасности. — Зато пока готовится лекарство, — продолжил Франклин, — я могу только вспоминать твою красоту, но через два месяца она станет неважна. Ведь мы узнаем друг друга намного лучше, чем просто внешняя симпатия. — Это только в том случае, — тихо, но уверенно ответила девушка, — если я тебя не брошу раньше, узнав, например, что ты пьешь кофе с минералкой. Айседора наблюдала за ними рядом, легкая улыбка скользнула по ее лицу. Она мягко поправила руку Франклина, показала маленький разворот, затем шаг вперед-назад, и все происходящее стало как бы под ее контролем: движения учеников стали точными, уверенными, а ее взгляд пронизывал пространство, словно невидимая нить соединяла всех участников с ритмом и грацией. Айседора встала в исходную позицию, руки мягко согнуты, направила мягкий взгляд на Ориона, который слегка наклонил голову и сделал ей комплимент легкой улыбкой. Уэнсдей шагнула в исходную позицию напротив Найджела. Он был немного выше среднего роста, но все равно сильно выше ее. В движениях Найджела не было привычного напряжения, которое обычно она ощущала рядом с людьми — наоборот, он был странно расслаблен. Ладони прохладные, но не скользкие; пальцы мягко обхватили ее руку, создавая впечатление невесомости. Запах сигарет, исходящий от него, вообще не раздражал — скорее добавлял странную остроту ощущений, которой Уэнсдей обычно избегала. — Если серьезно, Найджел, я уважаю твое право быть бунтарем, но давай без дыма в классах и коридорах — мои легкие не для такой пытки; пассивное курение и все такое, — прозвучал голос Бьянки, стоявшей рядом с Элджерноном. Она морщилась, слегка отворачиваясь. — В этом мире уже достаточно запретов и страхов, — спокойно ответил Найджел, пожимая плечами. — Немного свободы в мелочах помогает сохранять рассудок. Он смотрел не прямо на Уэнсдей, а чуть мимо ее плеча, наблюдая за Айседорой и Орионом, которые медленно демонстрировали движения. В этом была его особая манера — внимание одновременно присутствовало, но не навязчиво. Его стройная фигура двигалась легко, каждый шаг был точным, но свободным, как будто танец не требовал усилий, а был естественной частью его движения. Уэнсдей, напротив, была напряжена. Плечи оставались расслабленными лишь внешне, но каждый шаг, каждое движение ее корпуса держалось на пределе контроля. Внутри ощущалась напряженная готовность, привычное внутреннее сжатие, которое она редко позволяла себе проявлять. Время от времени Найджел переводил взгляд на Джеки, наблюдая за ней, и затем возвращал его на Уэнсдей. Он хотел что-то сказать с легкой ухмылкой, но она прервала его холодным, едва слышным: — Не надо. Я и так терплю танец с тобой изо всех сил. Он лишь улыбнулся, кивнул, слегка склоняя голову, и повернулся, наблюдая за остальными через ее плечо. Его движение было легким, почти игривым, словно проверял ее выдержку, но при этом оставалось точным и аккуратным. Уэнсдей чувствовала, что каждая секунда танца — это одновременно испытание и проверка умения удерживать равновесие между расслабленностью и вниманием. Айседора вновь подошла к Франклину, тихо поправляя его осанку и указывая на детали, которые нуждались в коррекции. Ее легкое касание было точным и четким, подталкивая парня к уверенности. Словно дирижер, она направляла его тело, помогая войти в нужный ритм и настроение. Тем временем Орион медленно демонстрировал движения Кенту, ведя Энид в демонстрации, постепенно показывая плавные развороты и переходы. Кент внимательно вглядывался в каждое движение, пытаясь уловить хореографию. После нескольких повторов Орион отвлекся, чтобы перейти к Шону и продолжить медленное обучение. В углу Джеки не могла сдержать улыбку, и ее тихий смех вырывался, когда Бруно в очередной раз перепутал направление и чуть не врезал их в стену. Он, в свою очередь, краснел, но старался не показывать смущение. Бьянка в это время зашипела на Элджернона, который умудрился наступить ей на ногу. Этот крупный, коренастый парень с черными волосами и яркими синими глазами, несомненно, обладал сильным характером, но сейчас он мог только морщиться от упреков. — Смотри под ноги, — ее голос был острым, как кнут. — Если я смотрю под ноги, то не вижу твоих глаз, — попытался оправдаться оборотень, но его оправдание утонуло в ее раздраженном вздохе. Как обычно мальчиков было меньше и Корделия, по привычке, встала в позицию кавалера— ее высокий рост делал ее естественным лидером. Эта позиция была привычна: еще миссис Плюта, занимавшаяся организацией танцев прежде, обычно ставила ее здесь. Но Айседора заметила скованность и неуверенность в движениях Корделии и спросила, что случилось. Девушка призналась, что ей неудобно в этой роли. Ситуацию тут же спасла Саманта, стройная и обманчиво хрупкая, с соломенными волосами, светло-голубыми почти прозрачными глазами. Она выскочила вперед, улыбаясь, и легко коснулась руки Корделии: — Тогда давай я буду кавалером, и ты почувствуешь себя в своей тарелке. — Она быстро отдала своего партнера партнерше Корделии. — Не скучай, Лиам, с Дианой ты сможешь лучше проявить свои танцевальные способности! Когда остальные ученики заметили возможность поменяться партнерами, они тоже начали высказывать желание — но Айседора твердо и резко пресекла все попытки, вернув порядок и четкость занятия. Мисс Капри двинулась вдоль ряда пар, взгляд цепко фиксировал малейшие неточности. Она остановилась рядом с Уэнсдей и Найджелом. Уэнсдей держалась прямо, подбородок поднят, взгляд холодный, уверенный — будто мир обязан признать ее танец идеальным. Каждый ее шаг в квадрате был выверен. — Смотри, — спокойно произнесла Айседора, приблизившись. Ее ладонь легко коснулась плеча Уэнсдей. — Попробуй расслабить руку. Не так… мягче. Дай движению вытечь из шага. У тебя точность есть, но плавности не хватает. Учись у партнера легкости. Найджел ухмыльнулся, даже не глядя на нее, и слегка пожал плечами, как будто подтверждая. Он двигался свободно, словно у него не было ни одного лишнего напряженного мускула, и эта контрастность только сильнее подчеркивала зажатость Уэнсдей. Брюнетка внутри закипела. Челюсть сжалась, движения стали еще более острыми, как будто она хотела доказать обратное — что ей нечему учиться. Но чем сильнее напрягалось ее тело, тем больше это виделось со стороны. Айседора почувствовала момент. Она видела, что Уэнсдей застряла в своем упрямстве, и ситуация грозила сорваться в немую битву. Учительница сделала шаг ближе, ее голос стал мягче, почти доверительным: — Не против, если я украду твою партнершу на минуту? — обратилась она к Найджелу. Тот театрально вскинул бровь, изображая обдумывание предложения, но затем протянул руку Уэнсдей в сторону Айседоры, словно передавая хрупкую вещь. — Весьма великодушно позволю. — его улыбка была теплой, насмешливой, но не ядовитой. Айседора встала напротив Уэнсдей, заняв позицию кавалера. Но вместо того, чтобы вести как Найджел или Орион, она намеренно скопировала каждую жесткую линию ее позы: выпрямила спину до неестественной прямоты, сжала плечи, а движение задала резкое, пружинистое, лишенное плавности. Шаги были четкими, но угловатыми, и когда резкость Айседоры встретила резкость Уэнсдей, их синхронность тут же нарушилась. Брюнетка сбилась, раздражение вспыхнуло на лице, челюсти сомкнулись с хрустом. Айседора остановилась через три такта, ее янтарный взгляд пронзил ученицу. Голос прозвучал тихо, но весомо: — Вот что ты делаешь, Уэнсдей. Напряжение — это не контроль. Это лишний вес. Ты пытаешься управлять силой, но танец — это управление отсутствием силы. Я не поведу тебя, пока ты не доверишься мне. Сказав это, оборотень сменила движение. Ее рука мягко опустилась к пояснице Уэнсдей, опасно низко, но касание было невесомым, лишь кончиками пальцев. Шаги стали текучими — твердыми в основе, но настолько мягкими, что казалось, будто они не касаются пола. — Ты говорила, что согласишься на танец только потому, что у тебя нет выбора, — продолжила Айседора, ее голос был одновременно строгим и странно интимным. — Но теперь у тебя есть выбор. Сопротивляться и выглядеть нелепо… или чувствовать движение. Отпусти свой разум и позволь мне вести тебя, Уэнсдей. Она наклонилась чуть ближе, но взгляд не отпускала. — Мы с тобой когда-то сошлись на том, что хаосом нужно управлять. Позволь мне показать, как это выглядит. Плечи Уэнсдей сначала дрогнули — словно сопротивление еще держало ее внутри, но постепенно мышцы начали поддаваться. Шея чуть опустилась, дыхание стало ровнее, шаги мягче. Ее тело, упрямо державшееся в броне напряжения, впервые доверилось чужому ритму. И именно в этот момент, когда уступка казалась почти полной, из-за ее спины раздался резкий звук. — Ай! — вскрикнула Энид. Блондинка поскользнулась на блестящем, отполированном до зеркала полу и упала. Все взгляды мгновенно обернулись к ней, прервав то хрупкое состояние, которое только что начало рождаться в Уэнсдей. Брюнетка мгновенно напряглась снова. Ее тело, только что начавшее таять, вернулось в прежнюю жесткую позу. Глаза метнулись к Энид. Айседора медленно, но резко отстранилась, быстрым шагом кинулась к источнику шума. — Энид, ты в порядке? Тебе нужно в лазарет? — голос звучал спокойно, но твердо, без паники, словно она уже знала ответ, но все же требовала его услышать. Шон, стоявший к ней ближе всех кроме Кента, молча подхватил Энид за локоть и помог ей встать. Его движения были бережными, но лишенными суеты. Энид покраснела, выпрямилась и замахала руками, будто отгоняя лишнее внимание: — Нет-нет, все нормально. Ничего не надо. Просто… пол скользкий. — Она перевела дыхание и, чтобы сменить тему, поспешно спросила: — А движение с коленом и переходом… мы будем его разбирать? Айседора выпрямилась, взгляд ее на секунду задержался на Энид — проверяющий, строгий, — и лишь после этого она переключилась. Голос снова стал четким и уверенным: — Да. Это следующий этап. — Она вышла в центр зала и подозвала Ориона рукой. Шатен шагнул вперед с тем самым мальчишеским азартом, что был ему так свойственен. При ее жесте он без слов опустился на колено, при этом позволив себе сыграть бровями и уголком рта, но на сей раз сдержал комментарии. — Именно так, — произнесла Айседора, глядя на учеников. — В этой позиции кавалер должен удерживать баланс и в то же время поддерживать партнершу, которая обходит его кругом. Айседора, стоя над ним, начала объяснять: — Основное правило — нужно сгибать и разгибать ногу плавно, без резких движений. Контролируйте центр тяжести и держите спину прямой. — высокий парень продемонстрировал движение снова, медленно, плавно, словно в замедленной съемке, позволяя всем уловить механику. — Это уменьшает нагрузку и снижает риск повреждений колена. Она слегка наклонилась, положив кончики пальцев на плечо Ориона, показывая угол, в котором должна оставаться нога: — При подъеме с колена нельзя опираться только на одну ногу. Нужно распределять вес между обеими ногами и корпусом. Тогда подъем будет легким и естественным. Найджел, не удержавшись, повторил для себя упражнение. Он опустился на одно колено почти бесшумно, проверяя, насколько правильно уловил объяснение. Его стройная фигура с крашеными в блонд волосами и ярко-голубыми глазами, подчеркнутыми темным макияжем, резко выделялась на фоне остальных. Вслед за ним последовали еще несколько мальчиков, стараясь повторить движение. Но не у всех все шло гладко: лицо одного из них исказилось в гримасе, когда он столкнулся с полом, пытаясь сохранить равновесие. Затем Айседора взяла ожидающую, поднятую в воздухе руку Ориона. — А теперь, девочки, — ее голос стал громче, обращаясь ко всем партнершам, — Теперь для вас есть несколько правил. Во-первых, следите за положением платья и юбки. Заранее приподнимайте или слегка придерживайте подол рукой при переходах, чтобы избежать случайных ударов в лицо. При этих словах Элджернон и Кент синхронно обменялись опасными взглядами со своими партнершами, будто предчувствуя катастрофу. — Во-вторых, — продолжила Айседора, — делайте переход плавным и не слишком быстрым. Спешка создает грубость в движении и ломает линию. Танец — это искусство плавности, а не соревнование на скорость. Айседора, удерживая руку Ориона, мягко, но уверенно начала кружить вокруг него. Каждый ее шаг был выверен. Ее леопардовое платье струилось вокруг ног, следуя каждому повороту, легкая ткань вздымалась и снова опадала, подчеркивая плавность движений. Она делала круги медленно, позволяя каждой ученице наблюдать, как легкость движения достигается точностью и контролем. В каждом шаге было ощущение, что Айседора и Орион — единый механизм, где сила и напряжение уступают место гармонии и ритму. — Помните: изящество держится на внимании к деталям. Орион слегка скривился и тихо пробормотал с улыбкой: — Кажется, мое колено начинает протестовать… не слишком увлекайтесь деталями, девочки. Помните, что перед вами стоит партнер на колене. Его шутка вызвала легкий смех у нескольких учениц, а Айседора, едва заметно улыбнувшись, кивнула: — Верно. Ученики начали повторять движения, медленно и осторожно, стараясь уловить каждую деталь, показанную Айседорой и Орионом. Некоторые спотыкались, теряли равновесие или слишком напряженно пытались удержать позу, а кто-то тихо смеялся, видя комичные попытки соседей справиться с коленом и разворотами. Айджекс, не удержавшись, потянулся за телефоном, чтобы сфотографировать Шона на колене, но Айседора, заметив это, мягко указала опустить руки и сосредоточиться на движении — ее взгляд был строгий, но доброжелательный. Сэм, с широко раскрытыми щенячьими глазами, подошла к Корделии и тихо сказала: — Пока у меня нет кольца с бриллиантом, но я все равно надеюсь, что ты примешь мою руку. Корделия слегка смутилась, но улыбнулась в ответ. Айседора, видя, как ученики постепенно расслабляются и начинают двигаться уверенно, чуть наклонилась к Ориону, шепнула что-то ему и указала взглядом на Франклина. Орион на мгновение замер, глаза скользнули по классу, оценивая ситуацию. Затем, с легкой улыбкой, он сделал шаг в сторону пары Франклина и его партнерши, сохраняя легкость и контроль. Каждое его движение было точным и осторожным, словно он одновременно демонстрировал и обучал, мягко направляя Франклина через сложный переход. Франклин, чувствуя поддержку Ориона, слегка расслабился. Парная работа снова начала складываться, и в зале почувствовалась уверенность — даже у самых нервных учеников. Найджел снова оказался рядом с Уэнсдей и, тихо улыбаясь, встал на одно колени и протянул руку партнерше, как объясняла Айседора, но внезапно прозвенел телефон учителя — мелодичный сигнал, едва перекрывающий гул учеников. Она весело вздохнула и распустила класс: — Рим не строился за один день, — сказала она, поддерживая учеников, держа руки на бедрах. — Но сгорел за один, — буркнул Шон сзади, чуть улыбаясь. Айседора закатила глаза: — Но к четвергу вы должны будете делать все движения без моей помощи и подглядываний. — У военных есть только три срока: «Немедленно, к утру и к понедельнику», — с ухмылкой вставил Найджел. — Тебе-то откуда знать? Уже успел отслужить? — игриво спросила Энид, поддразнивая его. — Поживешь с бывшим военным, и это будет уже как полноценный курс молодого бойца, — ответил Найджел чуть мрачнее, с легкой насмешкой в голосе. Ученики начали тихо собираться, в воздухе чувствовалась легкая приподнятость: полчаса вместо привычного часа давало им неожиданное чувство свободы. Уэнсдей, все еще сжатая, но уже немного расслабившаяся, отступила на шаг, наблюдая, как Найджел легко выходит из позиции, отпуская ее руку с легкой игривой ухмылкой. — До следующего раза, — сказал он, оглядываясь на нее, направляясь к медовой блондинке. На выходе Айседора задержала Энид: — Энид, ты выглядишь уставшей. Опять не спала, смотря фильмы? — Да… — пробормотала Энид, скрывая, что ее беспокойство за Уэнсдей и Айседору не давало ей покоя. Учитель, конечно, понимала, что она лжет, но это было частью негласного правила. — Я пошутила, — мягко уточнила наставница, едва заметно приподняв бровь. — Но вы попали в точку, — с улыбкой ответила Энид. — Конечно, — тихо кивнула Айседора. — Мисс Капри… — Энид чуть смутилась, ожидая строгого порицания. — Я тебе верю, Энид, — сказала Айседора ровно, сдержанно, но с ощущением внутреннего контроля. — Но, чтобы впредь такого больше не повторялось. Отдых — это хорошо, но знай меру. Хорошо? Энид кивнула, словно собираясь с мыслями, и тихо вышла из кабинета, следуя за Уэнсдей. Ее шаги были немного неуверенными, и в взгляде читалась усталость — как от бессонных ночей, так и от внутреннего напряжения.