Да будет Грех!

† ✞︎ ♱ ✟

      Бомгю носит распятие на шее. Всегда.   Цепочка тонкая, невероятно тонкая, почти неземная, словно нить паутинки, сотканная чем-то божественным. Она слабо мерцает на свету, почти невидимая на гладкой поверхности его шеи. Сам крестик небольшой, но инкрустирован крошечными бриллиантами, которые ловят даже самый слабый проблеск света – мягкий свет свечи, лунный свет сквозь полузакрытые шторы, тусклый оранжевый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь покрытые инеем окна общежития. Даже в темноте он мерцает. Словно знает, что его должны видеть. Словно не позволяет греху жить тихо. Он должен выглядеть хрупким. Он должен выглядеть как нечто драгоценное и церемониальное, нечто, предназначенное для воскресенья и молитв, для преклонения головы и сложения рук. Но Ёнджун знает лучше. Потому что он видел, как оно дрожит.   Он видел, как натянулась сияющая нить между чистотой и осквернением. Ему нравится обвивать его вокруг пальцев, когда он глубоко погружается в Бомгю, когда тот дрожит и разбивается под ним. Ему нравится слышать тихий вздох Бомгю, когда цепь впивается ему в горло, когда бриллианты впиваются в нежную кожу груди, когда Ёнджун тянет его достаточно сильно, чтобы балансировать между удовольствием и болью. Это стало чем-то вроде ручки, чем-то, за что можно удержаться, когда Бомгю царапает простыни, пытаясь убежать от непреодолимой силы всего происходящего.   Ёнджун крепко сжимает его, костяшки пальцев побелели, и он глубоко входит, вырывая срывающиеся стоны из уст Бомгю, и каждый раз удивительно, что цепь не рвется.   И каждый раз это срабатывает. И он помнит .   Он помнит, как впервые увидел это ожерелье. Когда свет впервые отразился от бриллиантов, и они засияли, словно звёзды на снегу. Утро выдалось ясным, необычно тёплым для ранней весны. День их первого причастия. В часовне пахло воском и лилиями, все были одеты в новые строгие костюмы, начищенные туфли и с тревожными улыбками. Бомгю был выбран лучшим учеником: старательным, воспитанным, послушным настолько, что министры молча обращали на него внимание. В нём было что-то притягательное, что-то чистое и светлое, даже когда он не старался.    Ёнджун молча стоял в дверях их общей комнаты в общежитии и наблюдал. Министр вручил Бомгю шкатулку с особой торжественностью, голос его был полон гордости, и глаза Бомгю загорелись, как только он её открыл. Было что-то такое детское в радости, отразившейся на его лице. В том, как он громко ахнул, приоткрыв рот от изумления, в том, как дрожали его пальцы, когда он с таким благоговением взял цепочку, словно держал чудо. Он тут же обернулся, почти обезумев от волнения, пытаясь застегнуть застёжку, но пальцы просто не слушались. Они слишком дрожали, слишком нетерпеливо, слишком перегруженно. Тогда министр подошёл с тёплым смешком и застёгнул застёжку, а Бомгю лучезарно улыбнулся ему, словно его только что короновали.  Ёнджун никогда не видел, чтобы кто-то так светился.   И сердце у него болело.  С того момента Бомгю больше не снимал его. Ни разу. Ни когда принимал душ, ни когда спал. Распятие стало частью его самого, таким же постоянным и непоколебимым, как его вера. И теперь, годы спустя, Ёнджун видит, как оно сверкает в темноте, прижавшись к влажной от пота коже Бомгю, обнажённой и дрожащей под ним. Он видит, как бриллианты мерцают сквозь блеск пота, слышит тихий звон цепи, натягивающейся под его хваткой.  Он оставил там следы. Ярко-красные вмятины, синяки в виде полумесяцев, места, где цепь врезалась в плоть, рядом с засосами и следами от зубов Ёнджуна. Целый ряд проступков, отпечатавшихся на шее и воротнике Бомгю, словно какая-то извращённая форма поклонения .  Иногда Ёнджун задается вопросом, нравится ли это Бомгю.   Если он хочет быть наказанным .   Если тяжесть креста на его коже — это напоминание не только о его вере, но и о том, как далеко он зашёл. О том, как далеко Ёнджун затащил его на дно. Но если бы это было чувство вины , думает Ёнджун, все выглядело бы иначе.   Бомгю не отшатывается от него. Не прячет лицо. Не молится трясущимися руками и заплаканными щеками, когда всё заканчивается. Он улыбается .   Мягко. Тихо. Конечно. Он тянется к Ёнджуну. Он тянется к его руке в темноте, когда вокруг никого нет. Он сжимает их пальцы и идёт рядом, словно ему в этом нет никакого стыда, словно он не разрывается между раем и адом, который они постоянно устраивают в объятиях друг друга.   Ёнджун знает, что Бомгю не жалеет об этом.   Ни прикосновений. Ни поцелуев. Ни синяков. Ни цепи, натянутой, словно поводок, между их сердцами. Он видит это в том, как смягчаются глаза Бомгю, когда они встречаются с его. В том, как он всегда первым тянется к Ёнджуну. В том, как его тело идеально изгибается, словно ему было предназначено, словно оно было создано специально для него. Он знает, что душа Бомгю принадлежит ему.   В той же степени, в какой Ёнджун принадлежит Бомгю.   И, возможно, Бог тоже это видит . И, возможно, именно поэтому распятие до сих пор не сломалось.