Да будет Грех!

† ✞︎ ♱ ✟

      Ёнджун на самом деле не помнит, когда это произошло. Чувства такие хитрые, он понял. Безобидные в зачаточном состоянии – тихие, мягкие, едва уловимые, а потом вдруг ненасытные. В один день – проблеск, а на следующий – ревущий огонь. Если бы кто-то попросил его указать точный момент, когда Бомгю перестал быть просто соседом по комнате, донсэном , другом, а стал всем, он бы не ответил. Потому что правда в том, что это всегда был Бомгю. Бомгю, с этим смехом, похожим на колокольчики, с ямочками на щеках, которые становились глубже, когда он слишком сильно улыбался. Бомгю, который так смело носил своё сердце наизнанку, который был слишком добрым, слишком чистым для мира, в котором они жили. Который цеплялся за свою веру, как за спасательный круг. Который верил в благодать, в милосердие, в рай, даже позволяя Ёнджуну утащить себя прямиком в ад. У Ёнджуна не было ни единого шанса. Ни против того, как Бомгю смотрел на него, когда он сонный и медленно моргал, ни против того, как он свернулся на диване, подтянув колени к груди, в толстовке, слишком большой, с ещё мокрыми после душа волосами. Ни против того, как Бомгю дулся, когда злился, ни против того, как он смотрел на Ёнджуна из-под ресниц, словно не подозревая, насколько тот опасен. Все списывали это на привязанность . Просто мальчишеская близость. У Ёнджуна никогда не было брата или сестры, поэтому никто и глазом не моргнул, когда он слишком сильно к нему прижимался, всюду следовал за Бомгю, постоянно крутился вокруг него. Взрослые снисходительно улыбались, считая это милым. Временным. Безобидным. Но это было не так . Она росла, медленно, а затем вдруг разом, сжимая его горло. То, что начиналось как невинная привязанность, быстро переросло во что-то более тёмное, во что-то собственническое, во что-то ненасытное. Ёнджун хотел не просто быть рядом с Бомгю, не просто обнимать его или смеяться вместе с ним. Он хотел погубить его. Он хотел владеть им. Забраться ему под кожу и остаться там. И, возможно, самое страшное было то, что Бомгю ему это позволил . Трудно сказать, когда грань между дружескими прикосновениями и чем-то большим начала стираться. Может быть, это случилось из-за всех тех ночей, когда он лежал, свернувшись калачиком в постели, и энергия угасала, или когда Ёнджун заметил, как он переодевается, задержавшись взглядом на секунду дольше, чем следовало, на изгибе спины Бомгю, на мягком изгибе его талии. Может быть, это случилось во время просмотра фильма, когда рука Ёнджуна скользнула под одеяло, легла на бедро Бомгю и не двинулась с места, а Бомгю не просил его остановиться. И вдруг, без предупреждения, они начали целоваться. И это были не просто поцелуи . Ёнджун даже не помнит, как это произошло. Только что Бомгю смеялся, сидя на кухонном табурете с закатанными рукавами и рассказывая какую-то глупую историю про учёбу, а в следующую минуту они уже прижимались к стене общежития. Бомгю на вкус был как клубничный бальзам для губ и запрещённый сахар. Его руки дрожали, когда он вцепился в рубашку Ёнджуна, когда он приоткрыл губы и позволил Ёнджуну проникнуть внутрь, и он застонал, когда их зубы щёлкнули. Две недели спустя их заперли в комнате, одежда была отброшена, дыхание было горячим и частым, Бомгю стоял на четвереньках, уткнувшись лицом в подушку, а Ёнджун стоял на коленях позади него, потный и с безумными глазами. Он помнит, как голос Бомгю срывался, когда тот умолял о большем. Напряжение, боль, то, как он рыдал, выкрикивая имя Ёнджуна, словно молитву . Его распятие подпрыгивало у него на горле с каждым толчком, сверкая в темноте, словно предзнаменование. Ёнджун не мог оторваться от него. Не мог перестать тянуться к нему, дергать, когда Бомгю слишком сильно сжимал его. Цепь впилась ему в горло, оставляя тонкие красные полосы, словно чернила. Ёнджун кончил в первый раз, услышав крик Бомгю, дрожа всем телом, со слезами, размазанными по щекам, с дырочкой, которая дергалась и сочилась белой кровью, когда он рухнул под ним. После этого время размылось. Первую неделю Ёнджун чувствовал себя безумным . Будто его мозг полностью перенастроился вокруг Бомгю. Всё остальное не имело значения. Ни школа, ни сон, ни Бог, только Бомгю. Его голос, его тепло, скользкий жар между бёдер, изгиб позвоночника под ладонями Ёнджуна. Жизнь до этого не имела значения. Раньше не имело значения, когда было сейчас. Теперь, когда Ёнджун мог целовать его плечо, пока он трахал его, мог укусить так сильно, что останется синяк, мог зарыться лицом в затылок Бомгю и глубоко вдохнуть, словно он мог впитать его в свою кровь. Теперь, когда Бомгю прижался к нему с нежным шепотом: «Я скучал по тебе», хотя они не провели ни минуты порознь. После одного из их ночных свиданий наступил момент. Бомгю дрожал у него на коленях, сперма стекала по его бёдрам, тело было липким и отчётливым, и Ёнджун вдруг осознал нечто одновременно ужасающее и прекрасное. Бомгю принадлежал ему. Не только его тело, но и его душа. И, возможно, душа Ёнджуна тоже принадлежала ему. «Предначертано судьбой , — подумал он. — Даже если это погубит нас».