Потерянный ритм

Антона накрывает. Всего слишком много. Слишком много эмоций, слишком много людей, слишком много воспоминаний, от которых не убежать. Всё это давит на него, давит так, что становится трудно дышать. Ему нужен контроль. Обязательно нужен. Но он не может управлять ни эмоциями, ни чужими словами, ни тем, что о нём думают. Поэтому контроль остаётся только один — над собой. Он начинает ограничивать себя. Сначала совсем чуть-чуть: не доесть кусочек хлеба, отказаться от сладкого. Потом всё серьёзнее — порции становятся меньше, крошечные. С каждым днём Антон словно стирает сам себя. Он исчезает на глазах. Арсений поначалу ничего не замечает. Его забота сосредоточена на младших — на тех, кто ещё плачет ночами и тянется за руку. Подростки должны справляться сами, так считалось всегда. Но проходит месяц с начала учебного года — и даже он не может не заметить перемен. Антон бледнеет, глаза тускнеют, движения становятся вялыми. С каждым днём появляются новые синяки на худом теле, а скулы режут лицо слишком остро. С него хватит. Нужно что-то делать Арсений всё чаще ловит себя на том, что ищет глазами Антона. На обедах — где он садится? Что берёт на поднос? В коридоре — почему снова идёт, опустив голову, как будто боится взглядов? Однажды он замечает, что мальчик и вовсе не взял еду. Сел за стол пустой, с кружкой чая, и спокойно так уткнулся взглядом в стену. Никто даже не обратил внимания — подростков много, у каждого свои странности. Но у Арсения в груди будто что-то сжимается. — Ты почему без обеда? — спрашивает он, подходя ближе. Антон пожимает плечами. — Не хочу. Просто и холодно. Как будто за этими словами — стена, к которой не подойти. Вечером Арсений снова находит его в той самой комнате с пианино. В темноте, среди пыли и запаха старого дерева, звучит музыка. Но и она изменилась. Теперь ноты режут слух: слишком резкие, слишком быстрые, будто кто-то пытается заглушить шум в голове. — Антон… — тихо произносит он. Тот вздрагивает, но не оборачивается. Пальцы бьют по клавишам, как по костям, — и в каждом звуке слышится усталость — Антон… — еще раз повторяет Арсений ,голос мягкий, осторожный, будто он боится спугнуть. Пальцы мальчика сбиваются на клавишах. Он резко закрывает крышку пианино, звук гулко отдаётся в пустой комнате. — Чего вы всё время здесь? — Антон смотрит в пол, плечи напряжены. — Я не хочу мешать, — Арсений делает шаг вперёд. — Я просто… переживаю за тебя. В ответ — тишина. Только тяжёлое дыхание Антона. — Со мной всё нормально, — наконец выдыхает он, но голос звучит сдавленно, почти злится. — Правда. — Ты плохо выглядишь. Ты ешь хоть что-то? Эти слова будто бьют сильнее, чем любое оскорбление. Антон резко поднимает глаза. В них — ярость, страх и какая-то отчаянная обида. — Вам какое дело? — сорвалось слишком громко. — Всё равно всем плевать. Вы думаете, я не знаю? Думаете, я не вижу, как на меня смотрят? Он запинается, но уже не может остановиться: — Здесь у меня ничего нет! Ничего! Даже себя у меня нет! Последние слова звучат слишком гулко в пустой комнате. Голос ломается, и Антон вдруг отступает к стене, будто сам испугался того, что сказал. Сжимает руки в кулаки, вены проступают на тонких запястьях. Арсений не находит, что ответить. Его тянет шагнуть ближе, но он боится — боится сделать хуже, спугнуть ещё сильнее. Всё, что остаётся — смотреть на этого мальчика и понимать: он исчезает на глазах.