wreath of oak leaves

— Ты мне нужен, Ганнибал. Уилл поднял щенячий взгляд на мужчину за тюремным стеклом психиатрии. Грэм не приходил три года. Он обзавёлся женой, пасынком. А сейчас… сейчас ему просто нужно было поймать Красного Дракона. Ганнибал медленно наклонил голову, изучая Уилла сквозь стекло камеры с тем же любопытством, с каким когда-то разглядывал его душу . — Три года, — произнёс он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Вы обрели семью. Стабильность. Почему теперь решили вернуться? Уилл сжал кулаки. Он ненавидел этот голос — спокойный, почти ласковый, но всегда знающий больше, чем нужно. — Ты знаешь, почему. Лектер улыбнулся. — Френсис Долархайд. Красный Дракон. — Он сделал паузу. — Вам нужна моя помощь, чтобы поймать его… или чтобы понять его? Глаза Грэма вспыхнули. — Мне нужен ты. Ганнибал прикрыл веки, наслаждаясь моментом. — Как приятно слышать, Уилл. Но скажите… ваша жена знает, что вы здесь? Тень пробежала по лицу Грэма. — Ты поможешь? — Уилл поднял взгляд. Желваки играли на его скулах. Не от злости, от нервов. — Помочь? — Ганнибал слегка наклонился вперёд, будто рассматривая редкий экземпляр под стеклом. — Ты просишь меня о помощи, Уилл, после всех этих лет молчания? После того, как построил свою жизнь так старательно… без меня? Тень скользнула по его лицу, когда он медленно выпрямился. — Или ты пришёл, потому что наконец понял — никто не видит тебя так, как я? Уилл стиснул зубы. Не злость, нет — что-то глубже, острее. Что-то, от чего в висках стучало, а в груди сжималось. — Я пришёл, потому что он убивает семьи. Потому что… — голос дрогнул. — Потому что если кто-то и может предсказать его следующий шаг — так это ты. Ганнибал замер, будто ловя эхо этих слов где-то в далёком уголке памяти. Потом тихо рассмеялся — низко, почти беззвучно. — Ах, Уилл… Ты всё ещё надеешься, что я спасу людей от монстра? Пауза. — Или ты просто хочешь, чтобы я снова вошёл в твою голову? Грэм резко вдохнул, будто его ударили. Ганнибал улыбнулся. — Хорошо. Я помогу. Но в его глазах читалось нечто куда более опасное, чем просто согласие. — Это всё, что я хотел услышать. Тебе предоставят материалы по делу. Уилл больше не смотрел на него. Он обернулся. Несколько секунд простоял спиной к Лектеру в тишине, словно хотел сказать ещё что-то. А затем ушёл. Свет в коридоре за ним погас, оставив Лектера в одиночестве его камеры. Ганнибал наблюдал, как силуэт Уилла растворяется в темноте, и только отблеск стекла ещё на мгновение сохранил его отражение — призрачное, почти невещественное. Дверь закрылась с глухим стуком. Тишина. Затем — мягкий, едва уловимый звук: ноготь, проведённый по металлу. Один раз. Два. — Как трогательно, Уилл… — прошептал Лектер в пустоту. — Ты принёс мне новую игрушку. Его пальцы медленно сомкнулись в воздухе, будто ловя невидимую нить. — Но мы оба знаем… ты пришёл не только за этим. Где-то в темноте камеры тень улыбки коснулась его губ. А вдали, за стенами клиники, ветер подхватил лист бумаги с фотографиями жертв Дракона — и унёс его через мокрый асфальт, прямо под колёса машины Уилла Грэма. — Великолепно пахнет. Уилл вошёл в дом с улыбкой, повесил куртку, поцеловал жену, вооружённую кухонной лопаткой, в щёку и заглянул на плиту. — Готовишь пасту? Уилл сделал глубокий вдох, втягивая аромат чеснока, базилика и томатов. — Да, с креветками и чили, — Молли улыбнулась, слегка отстраняясь, чтобы он не заметил тень в её глазах. — Ты же любишь острое. Он кивнул, но его взгляд на секунду задержался на ноже, лежащем на разделочной доске. Лезвие блестело под кухонным светом — остроконечное, идеально отточенное. — Уолтер уже спит? — спросил Уилл, намеренно отводя глаза. — Да, сегодня без борьбы. Она помешала соус, потом резко обернулась. — А где ты был? Тишина повисла между ними, густая, как этот самый соус на дне сковороды. Уилл потянулся к бутылке вина на столе, налил себе бокал. — Работа. — В десять вечера? Он сделал глоток, почувствовав, как танин оставляет горьковатый след на языке. — Да. Молли хотела что-то сказать, но вдруг её взгляд упал на его рукав. Почти незаметное пятно. Тёмное. — Это… кровь? Уилл медленно опустил бокал. — Нет, — сказал он слишком спокойно. — Красный соус. Видимо, брызнул — пришлось позавтракать фастфудом сегодня. Она не ответила. Только снова повернулась к плите, но теперь её плечи были напряжены. А Уилл смотрел в окно, где за чёрным стеклом, казалось, кто-то наблюдал за ними. Или это просто ветер шевелил ветки старого дуба? Ганнибал любил дубы. — Знаешь, я чертовски устал. Уилл выдохнул, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза, пока Молли накрывала на стол. — Закончу с этим Долархайдом и рванём куда-нибудь в горы. Мы, кажется, уже целую вечность никуда не выбирались. Молли замерла с тарелкой в руках. В её глазах мелькнуло что-то между надеждой и тревогой — этот разговор казался слишком знакомым, как старый шрам, который начинает ныть перед дождём. — “Закончу с этим Долархайдом”, — повторила она тихо, ставя тарелку перед ним с чуть более резким звуком, чем нужно. — Ты говорил то же самое два года назад, когда ловил того… мясника из Милуоки. Уилл приоткрыл один глаз, наблюдая, как она наливает вино. Рука у неё не дрожала, но между бровями залегла упрямая складка. — На этот раз всё по-другому, — пробормотал он, но голос выдавал усталость глубже, чем просто физическую. — Правда? — Она села напротив, отодвинув свой бокал. — “Потому что теперь у тебя есть он?” Тишина. Уилл открыл глаза. — О ком ты? Молли не отвечала. Просто смотрела на дверь. И на торчащий уголок пропуска из куртки: «Психиатрическая лечебница Балтимора». За окном завыл ветер, и где-то вдали, будто в ответ, заскрипели ветви дуба. — Ничего. Просто ешь, пока не остыло, — наконец сказала она слишком бодро. И Уилл понял: она знает. Возможно, не всё. Но достаточно. Он взял вилку, но внезапно запах чеснока и креветок показался ему отвратительным. Где-то в Балтиморе Ганнибал Лектер, вероятно, именно сейчас ужинал — аккуратно, почти медитативно. И Уилл подавил странный позыв улыбнуться. Он хотел что-то спросить, но вместо этого запихнул в рот огромную порцию пасты и начал старательно жевать. Уилл чувствовал, как томатный соус оставляет на губах липкую сладость, а чили обжигает язык — почти как та невысказанная правда, что висела между ними. Он жевал медленно, механически, глядя куда-то мимо Молли, в точку над её плечом. Молли подняла бокал, сделала глоток. Вино оставило на стекле кроваво-красный след. — Ты даже не заметил, что я положила туда анчоусы, — сказала она вдруг. — Ты их ненавидишь. Уилл остановился, вилка замерла на полпути к тарелке. Он действительно не почувствовал их вкуса. — Я устал, — повторил он, но это прозвучало уже как оправдание. Она не стала спорить. Просто встала, собрала тарелки — его почти полную, свою нетронутую — и понесла к раковине. Выбросили остатки в ведро. Вода включилась резко, брызги ударили по фарфору. Уилл смотрел на её спину, на то, как напряжены её плечи. Он должен был встать, обнять её, сказать… что? Но вместо этого он услышал собственный голос: — Мне завтра рано. Молли не обернулась. — Я знаю. Когда он поднялся наверх, спальня Уолтера была уже тёмной. Он приоткрыл дверь, посмотрел на спящего пасынка — мальчик сжимал в руках потрёпанного плюшевого пса. Какой-то частью себя Уилл вдруг страшно завидовал этой простоте. В их комнате он лёг, уставившись в потолок. Рядом Молли дышала ровно, притворяясь спящей. А за окном, в чёрных ветвях дуба, что-то шевельнулось. Или это просто ему показалось. Но Ганнибал любил дубы. И Уилл закрыл глаза.