wreath of oak leaves

Щелчок. Помехи. Щелчок. Помехи. Щелчок. Уилл открыл глаза, щурясь от яркого солнца, проникшего через лобовое стекло. Ганнибал медитативно вел машину, плавно перебирая радиостанции. — Я… умер? — пробормотал Уилл, ощущая странную легкость в теле. Лектер, не оборачиваясь, плавно нажал на переключатель. Солнечные блики играли на его лице, превращая ресницы в золотые нити. — «Умер? Нет, Уилл. Ты только что проснулся». Машина мягко покачивалась на дорожных кочках. В динамиках зашипело, а затем разлился чистый звук виолончели — «Сюита для виолончели №1» Баха. Ганнибал слегка приподнял подбородок, будто вслушиваясь в что-то, что не имело отношения к музыке. — «Четыре выстрела. Четыре попадания. Ты всегда был… метким», — его пальцы постукивали по рулю в такт. — «Хотя и тебя задело. Пуля прошла в сантиметре от сонной артерии». За окном мелькали бесконечные сосны. Между стволами промелькнул дорожный знак: «Канада, 50 км». Уилл поднял дрожащую руку к шее — под повязкой угадывалась плотная масса бинтов. — «Мы… уезжаем». Это не был вопрос. Ганнибал улыбнулся, и солнечный свет на мгновение выдал его хищные, широко раскрытые зрачки. — «Мы уже уехали, Уилл». Музыка нарастала, заполняя салон. Уилл закрыл глаза, чувствуя, как реальность снова растворяется. — «А Долархайд?» — дрожащим голосом спросил он. Колеса мягко шуршали по гравию. Ганнибал молчал, прежде чем тихо ответить: — «Он стал тем зеркалом, в котором ты наконец увидел себя». Где-то вдали завыла полицейская сирена. Лектер плавно прибавил газу. — «Спи, Уилл. Когда проснешься… мы будем дома». Белый шум виолончели растворял мир, и Уилл снова погрузился в безвременье. Он пришел в себя лишь через две недели. Медленно, с ощущением лихорадки, открывая глаза в огромной комнате с резными окнами. Шелковые простыни цвета лазури обвивали его тело. На секунду показалось, что он все еще в бреду. — Ганнибал? — шепнул он, опуская босые ноги на холодный пол. Тишина. — Ганнибал? — повторил он, ступая в коридор. Коридор тянулся бесконечно, залитый мягким светом, проникавшим сквозь витражные окна. Пол отражал его бледное, исхудавшее лицо. Где-то капала вода, размеренно, как метроном. — «Ты должен быть в постели», — донесся знакомый голос, но, обернувшись, Уилл не увидел никого. Только тень скользнула по стене, слишком быстрая, чтобы быть настоящей. Он пошел на звук капель. Те вели его через лабиринт комнат: библиотеку с кожаными переплетами, кухню с медной посудой, столовую с одним прибором на длинном столе. Внутренний дворик, залитый солнцем, встретил его золотым сиянием. Ганнибал стоял спиной, в белоснежной рубашке, что-то разрезая на мраморной плите. — «Ты потерял достаточно крови, чтобы заполнить бокал. Но, как видишь, я предусмотрел это», — сказал он, не оборачиваясь. На столе лежала медицинская карта: температура, анализы, рентген с отметкой о пулевом ранении. Уилл шагнул ближе. Его отражение в полированном лезвии ножа было искажено и растянуто. — «Где мы?» Лезвие плавно скользнуло по спелой груше, разрезая ее на идеальные дольки. — «Там, где кончаются карты», — Ганнибал наконец повернулся. — «Завтрак?» За стенами послышался крик чайки. Солнце обожгло глаза. Уилл понял, что не знает, какой сегодня год. Или вообще проснулся ли. Ганнибал протянул тарелку, улыбаясь, словно они — старые друзья, встретившиеся на завтрак после долгой разлуки. — «И все-таки я умер…» — прошептал Уилл. Лектер открыл глаза. — «Это… всего лишь сон», — тихо сказал он, нажимая кнопку вызова охраны. — Позовите Уилла Грэма. Срочно. Охранник лишь печально вздохнул и вышел. Через двадцать минут вошла Алана, в черном костюме. Она села напротив, глубоко вздохнув: — Ганнибал…. Она закрыла глаза, и на мгновение в комнате повисла тишина. — Я говорю тебе это каждый день вот уже 5 лет. Уилл больше не придет.