Obeying Gravity

„Случается, что природа человеческая делается прекрасной от страданий”

Вокруг темно, сверху лишь немигающе висит красная лампочка, она никогда не выключается, подсвечивая «особо опасный» экспонат. Наверное. Чуя не знает. Но раньше, как он помнит, так было. Его мир давно погрузился в абсолютную темноту. Шею сдавливает тяжёлый металлический ошейник, его цепь тянется к полу, настолько короткая, что он даже не может поднять голову. Ноги скованы, а руки надёжно зафиксированы к верху, железом блокирующим способность. Он наивно полагал, что попал в ад, когда семь лет назад его заковали в темнице «Мэрсо», прозвав «Особо опасным», даже не подозревая, что это только начало. Люди алчные существа. До сумасшествия жадные. Когда произошла утечка информации о его заключении, им заинтересовались иностранные учёные, подобные доктору Н. Посетителей заметно прибавилось. Белые халатики, с стеклянными, безумными взглядами, стояли за прозрачным кубом, даже так, боясь приблизиться к «неуправляемому» манипулятору гравитации. Чувствуя неладное, с их нарастающим количеством, Чуя попытался сбежать, он выждал момент, напряг мышцы, и рвался так, что железо опасно скрипело. Кажется, даже удалось вырвать одну цепь. Он не знает, что тогда на самом деле произошло. Может, если бы был послушным, получилось бы сохранить… уже не важно. Предположительно: его усыпили через аппарат жизнеобеспечения, который внутривенно поставлял питательные вещества, к которому он был всегда подключён. Когда он проснулся, не было ни паники, ни истерики. Его сковал леденящий душу ужас. Открыв глаза, первое, что он увидел: в красном свете, тусклой лампы, его ноги были обрубаны по колено. Чтоб не сбежал. Чуя попытался шевельнуть пальцами рук, не получилось, он молился всем подряд, чтобы они просто затекли. Вывернув шею, насколько мог в своём положении, по щеке стекла слеза. Кистей не было. Отрезаны, и аккуратно зашиты. Чтоб не смог использовать способность. В тот момент Чуя осознал: Он обречён. Именно с этого дня начался истинный кошмар. Учёные хотели достать из манипулятора гравитации Арахабаки, и пересадить в новое тело. Для этого они собирались сделать клон, безжизненную куклу подчиняющуюся только их приказам. Конечно же эксперименты над людьми были запрещены. Но верхушка спокойно закрывала глаза. Ручной Бог для личных нужд правительства был слишком соблазнителен. Всё происходило в строжайшем секрете. Поначалу они скромничали: лишь вытаскивали из него кровь и отрезали клаптики кожи — на анализы, разбор ДНК, и остальную научную хрень. Но что-то пошло не так, как Чуя понял, клоны не справлялись с нагрузкой способности, и их просто разрывало. Накахара про себя ухмыльнулся: «да, гравитация не для всех.» Тогда они решили понять, насколько прочен должен быть сосуд для Бога. Его обливали ледяной водой, пускали по цепям электричество, перекрывали воздух, топили, накачивали препаратами, от которых тошнило, разъедало кожу или появлялись галлюцинации. Чуе было двадцать. Он верил, что выдержит. Что несмотря на всё, сможет выбраться. И он держался. Года три. Он был стойким, но, к сожалению пылким. Когда учёные решили, что подходящий клон, возможно, легче будет сделать, взяв какой-то из органов оригинала, Чуя заорал, что запомнил каждое их ублюдское лицо и когда-нибудь выберется чтоб перебить их всех. Они восприняли угрозу всерьёз. У него не было ни рук, ни ног, он был закован в цепи, обездвижен, но они восприняли его всерьёз. Органом для клона стали голубые глаза. Больше он не говорил ничего. Жизнь научила не раскрывать рот. А потом Чуя понял, что его вовсе не воспринимали всерьёз: они просто пытались предотвратить погрешности. Ведь это были не пытки, вовсе нет. Пытают людей, чтобы достать информацию, унизить, отомстить. Это вовсе не было их целью. Это не пытки, это эксперименты. Это не камера, это лаборатория. Чуя не человек, он — подопытная крыса. Объект изучения. Сырьё. Он не сможет отсюда выбраться. Никогда. Он слепой калека, скованный цепями, под наблюдением учёных со всего мира. У него есть только один выход. Он выждал, возможно ночи, времени когда все ушли, и прокусил артерию на языке, в надежде умереть от потери крови. Но его жизнь — грёбанная не смешная шутка. Его откачали и удалили язык под чистую. Теперь у него даже голоса нет. Утратив возможность видеть и говорить, он научился слушать. И новости были не из приятных, хотя, если взглянуть на его положение, эсперы выиграли джекпот. Хуже всего было осознавать, что никто его не ищет. У него никого не было. После предательства Овец и вступления в мафию, он пытался общаться, но Дазай впадал в дикую истерику каждый раз, если исполнитель позволял себе провести с кем-то хоть немного больше времени, чем просто в рабочих вопросах. Никаких отношений, никаких друзей, никаких знакомых. Чёртов Дазай. Он лишил его всего. Привязал к себе, заставил быть с ним круглые сутки, сказал, что умрёт лишь от руки Чуи, а до того времени, Накахара должен его сберечь. Сделал себя центром его вселенной, — и сбросился с крыши. Повязали Чую возле его хладных останков. Интересно, пришёл бы за ним Верлен, как тогда? Если бы Накахара его не убил. Может, стоило тогда пойти с ним? Уничтожить мир? Нет, Чуя никогда не был настолько поехавшим. Смешно слышать это от человека, по уши в крови. А ведь раньше он спасал мир… и не раз. Интересно, о нём хотя бы помнят? Хоть кто-то. Его приковывали к столу. Разрезали, вытаскивали органы. Зашивали. И так по кругу. В какой-то момент начали пришивать инородное — возможно, части других эсперов, а потом и вовсе механические аналоги. Чуя всегда был в сознании. Крича от боли, наблюдал, как от него самого оставались лишь сущие ошмётки. Однажды алчные куски дерьма заинтересовались сингулярностью. Ведь чёрные дыры это неизведанные наукой небесные пропасти времени и гравитации, а под рукой тот, кто мог, в своё время создавать их десятками! Он не человек. Больше нет. Даже его собственная способность ему больше не принадлежала. Новым проектом было: из манипулятора гравитации постепенно сделать машину, генератор, способный мощным даром обеспечить энергией, не то что города, континенты! И всем было плевать, что у грёбанного полезного источника есть чувства, сознание, что когда-то он был человеком… Чуя считал секунды, дни, годы. Семь лет. Прекрасно знал, что без шляпы Порча не активируется. Но всё о чём он мог думать в течении тянущейся бесконечности: «О, хранители тёмной немилости…»

« 4 июля. 23:45. Чуя Накахара умер от остановки сердца.

В возрасте 27 лет.»

***

Чуя раскрывает глаза и видит белый потолок. Видит. Осматривается вокруг, он в большой, светлой комнате, с множеством кроватей. Его койку обступила ребятня, от четырёх лет и старше. Он садится. Медленно вытягивает перед собой трясущиеся руки. Руки с кистями, ладонями, и настоящими пальцами! Глядит ниже и глубоко вдыхает. Маленькие, белые ступни касаются пола. Дети что-то говорят, но Чуя не слушает. Все звуки ощущаются, как сквозь толщу воды. Он встаёт. Делает несколько шагов в сторону. Открывает дверь, перед глазами появляется синее летнее небо, яркое солнце и зелёная-зелёная трава. Чуя широко распахивает глаза, и глубоко вдохнув свежий воздух, срывается с места. Он бежит. Бежит так долго, пока в груди не начинает печь, а к горлу подниматься желчь. Выбившись с сил он падает на асфальт, разодрав коленки… но не останавливается, начинает ползти. Тело будто застряло в вязком болоте, перемещаться тяжело, но он продолжает, цепляясь пальцами в бетон, ломает короткие ногти. Двигается преодолевая возможности, через себя, на одной силе воли. И в какой-то момент Чуя побежал снова, совсем легко, как если бы вся энергия этого мира была в нём одном. Он бежал босиком, сквозь улочки Йокогамы, парки, скверы, не мог насытиться, не замедляясь ни на секунду. Чувствовал под собой колючий гравий, мягкую зелень, тёплый песок. Пробежал берегом Токийского залива, вдыхая солёный океанский бриз. Он жив. Счастью не было предела. Он дышит, двигается, бегает и прыгает, и его никто не остановит, больше никто не посмеет причинить ему вред. Он не позволит. Было далеко за полночь, когда ноги гудели так, что Чуя разрешил себе перейти на ходьбу. Но останавливается, перед, освещённой фонарём, закрытой витриной, вглядываясь в собственное тёмное отражение. На него смотрит рыжий ребёнок с россыпью бледных веснушек. Разрез глаз, нос, губы — это определённо он, его лицо, за исключением цвета глаз. Они были карие. Что ж, их наличие его волнует больше, чем цвет. То, что он сейчас здесь, было само по себе странно, но за жизнь он столько аномального увидел, да и сам аномалией побыл, так что удивляться как-то перестал. Впервые решив осмотреть себя, Чуя не обнаружил никаких ран, синяков или отметин от игл. Только сбитые коленки, но это он сам постарался. Он в потрёпанных шортах и футболке, вероятно домашних, но вполне чистых и приличных. Придя к умозаключению, что утром сбежал не с такого уж плохого места, а сейчас он ребёнок, которому некуда идти, решает вернуться. Немного побродив ещё, в поисках того здания с которого пришёл (а то он как-то в приступе эйфории не обратил внимание, на то, чтобы его запомнить), Накахара вернулся на рассвете. — Чуя! – К нему выбегает обеспокоенная женщина, брюнетка лет двадцати пяти-семи, её глаза воспалены и опухшие от слёз. — Мы так волновались! Куда ты пропал? – Она крепко обнимает хрупкое тельце. — Погоди… ты что бегал? – Девушка выглядит как-то даже чересчур удивлённо. — Да… и что? – Чуя аж сам как-то растерялся, вот в чём-чём, а в том чтобы бегать, он ничего странного не видит. — Нет… ничего. Ложись спать, уже поздно. Чуя как-то, по размытым эпизодам памяти, отыскав нужную комнату, ложится на свободное место. Единственное о чём он думает: лишь бы это был не сон и не очередная галлюцинация. А если она, то пусть никогда не заканчивается. Утром его пришёл обследовать врач. Оказалось, он воспитанник детского дома, о чём он в принципе догадался. А удивление воспитательницы было вполне оправданным. Дело в том, что Накахара Чуя был очень слабым семилетним мальчиком, с врождённым пороком сердца. Вечно болеющий, теряющий сознание, с слабым иммунитетом и медицинской книжечкой толще полного сборника «Властелина колец». А пару дней назад, он вообще слёг с температурой в сорок градусов, и по живости был на равне с тысячелетней мумией. И вот он проснулся, выпрыгнул с кровати и бодренько пробежал босиком марафон по городу. — Невероятно! Чуя-кун, как ты себя чувствуешь? – Врач убирал уже не нужный стетоскоп, обратно в свой чемоданчик. — Хорошо. – Чуя вообще не врал, у него не было ни задышки, ни головокружения, ни что там ещё бывает у слабых здоровьем людей. Он так-то редко болел в прошлой жизни, а по сравнению с годами в лаборатории, его состояние сейчас было фантастическим. — Доктор, о чём вы? – Следящая за процессом воспитательница, решила вмешаться, она не совсем понимала, что происходит. — Я не могу утверждать, не проведя полного обследования, но это какое-то чудо, не иначе. Его сердце будто заменили. Я скажу даже больше, мне кажется это самое сильное сердце которое мне приходилось когда-либо слушать. Выглядит он абсолютно здоровым. Я возьму твою кровь, Чуя-кун. Мужчина вытянул запечатанный шприц и протянул жилистую руку, мальчик отдёрнул руку. — Будет больно лишь мгновение, мне нужно проверить состояние твоего здоровья. Чуя смотрел на него с полминуты, вряд ли этот старик знает, что такое боль. Потом выпрямился, и протянув руку сказал: — Запомните док, это последний раз в жизни когда я сдаю кровь. Вне зависимости от результата, или если вы там что-то найдёте. На повтор можете не рассчитывать.

***

Выйдя в коридор, Чуя сразу направился на улицу, туда, где шумели дети. Во внутреннем дворе не то чтобы была детская площадка, скорее сами дети делали её таковой. На небольшой части с травой, три девочки расстелили старое одеяло, и важно попивая воду с розового игрушечного сервиза, создали импровизированное чаепитие. В углу лежала ничем не огороженная горка песка, где, судя по всему, самые маленькие обитатели, мальчик лет четырёх и девочка лет пяти, что-то лепили. Кто постарше — играли на бетонном покрытии с мячом или в нарисованные мелом классики. Чуе с ними делать было нечего, его попросили, как минимум до результатов анализов, поберечь своё сердце и удержаться от физической активности, но ему достаточно было просто наблюдать. Слышать детский смех и видеть мир, это всё, чего он мог бы желать. Близился вечер, Чуя уже помылся и собирался возвращаться в общие комнаты, когда его кто-то схватил за край футболки. Обернувшись, в тёмном коридоре, он увидел маленькую девочку, которая будто вылезла из фильма ужасов. Она была одета в белую ночнушку, её длинные чёрные волосы закрывали лицо, а в руке она держала какую-то тёмную хрень. Многострадальное сердце Чуи, чуть не остановилось второй раз за неделю, но он быстро берёт себя в руки, и приседает перед малышкой, чтобы быть с ней на одном уровне. Разглядев в темноте её черты лица, узнаёт в ней девочку, что играла в песочнице. — Ты что-то хотела? – Говорит мягко, почти шёпотом, всё же достаточно поздно. Девочка отпускает его футболку, тупит взгляд в пол, с силой, уже двумя руками сжимает плюшевую сову. Чуя покорно ждёт, не торопит, и ребёнок таки собравшись с силами, тихо выдаёт: — Ты ведь не Чуя-кун. Чуя замер, не найдя ответа. — Я… — Но это ничего. – Малышка перебивает, теперь уже смотря ему прямо в глаза. — Ты лучше, ты хороший. Чуя-кун всегда был злой, потому что не мог с нами играть. — Это не так. – Он не хороший, и он не лучше. — Мне кажется, ему просто было очень одиноко. Девочка обняла игрушку, видимо обдумывая его слова. Чуя улыбнулся, глядя на её серьёзное лицо. Потом посмотрел в темноту коридора, из которого она вышла. — Тебя довести до комнаты? — Мг… Я никому не скажу. Ты всё-таки хороший.

***

Летние дни лениво протекали, сменяя числа календаря. Жизнь в детском доме была что ни на есть размеренной. Подняться, умыться, почистить зубы, заправить постель, завтрак, уроки, которые проводили сердобольные послушницы, из церкви неподалёку, обед, санитарные часы, куда входили стирка, мойка полов, и т.д., а потом ужин, свободное время и спать. В общем, пробыл тут Чуя, пока лишь неделю, но уже полностью увяз в этой рутине. С детьми он не особо общался, помня, что предыдущий владелец сего тела, общество не особо жаловал, но и не избегал, если кто-то из них что-то просил, Чуя только рад был помочь. Сегодня утром приходил доктор, с результатами обследования, и пел дифирамбы о том, что свершилось восьмое чудо света, потому что все физические показатели были удовлетворительны, анализы в норме, а также пропала аллергия на апельсины, на пыльцу, шерсть, орехи и шоколад (бедный ребёнок), но появилась на скумбрию. Ну и хрен с ней. По всем параметрам, Чуя был обычным здоровым ребёнком. Он шёл коридором, в приподнятом настроении, неся вывешивать корзину с чистым бельём. Ограничения по физической активности были сняты, и он собирался сбежать сегодня вечером на пробежку. Жизнь здесь его вполне устраивала, можно спокойно оставаться, дорасти лет до пятнадцати и пойти на подработку, а потом и в универ можно махнуть! Он больше не эспер, не член мафии, он больше не несёт ответственности ни за чьи жизни. Он просто человек, с обычной, нормальной, человеческой жизнью. — Чуя-кун! Воспитательница появляется из-за угла, прытко вырывает у него из рук корзинку, ставит на пол, хватает за руку и тащит по коридору. Чуя в душе не ебёт, что происходит, но женщина не выглядит злой или напуганной, скорее сейчас она похожа на маленькую девочку, которая очень хочет что-то показать, поэтому он не рыпаясь, следует за ней. Они приходят к комнате, в которой он раньше не был. Это кабинет воспитателей, детям туда нельзя и Чуя не рвался. Как только перед ним открывают дверь, первое, что приходит в рыжую голову: «Мне пизда.» Возле небольшого письменного стола сидели двое мужчин. Один, светловолосый, обернулся на их приход, второй, одетый в лёгкое пальто, хотя на улице +27, сосредоточенно заполнял целую кипу бумаг. — Чуя-кун, знакомься, это твои новые родители, Артюр Рембо и Поль Верлен. «Мать, ты что, с дуба рухнула?» «Зачем? Почему они!?» «Они тоже всё помнят, и собираются мстить, за то, что он убил их в прошлой жизни!?» Мысли вертятся в голове беспокойным роем. У него нет способности, и если они захотят ему что-либо сделать, с этим слабым телом он не сможет себя защитить. И вообще, они тогда первые начали! Нефиг было лезть! Пока он в ступоре на них таращился, Верлен, смотрящий на него, как-то криво улыбнулся, правда, когда их глаза пересеклись, улыбка дрогнула, и он повернулся к своему спутнику. Воспитательница немного подтолкнула Чую в спину, но он так и остался стоять в проёме, не сдвигаясь ни на миллиметр. Артюр почувствовал, лёгкий удар в щиколотку, и оторвался от бумаг. Верлен смотрел на него, немо прося сделать хоть что-нибудь. Рембо посмотрел на растерянного ребёнка, его тонкие руки сжимали, когда-то красную, потёртую, почти до дыр, футболку. Он, занятый юридическими вопросами, не особо задумывался о том какое первое впечатление, они произведут на мальчика, и видимо зря, не похоже, чтобы тот был в восторге, от их появления. Что ж всё приходит со временем, было бы глупо надеяться, что дитё, завидев чужих людей, прыгнет им в объятия и будет звать папами. Артюр поёжился, такой сценарий напряг бы его больше, чем то, что происходит сейчас. — Чуя, может, пока соберёшь свои вещи? Нам осталось подписать ещё пару документов. – Мужчина улыбается настолько мягко, насколько вообще умеет. Надо как-то разрядить обстановку, да и что с ним сейчас делать, что говорить, он откровенно не знает. Мальчик на удивление не противится, молча уходит.

***

Всё случилось спонтанно. Они никогда не задумывались о детях. Уже собирались возвращаться во Францию, с длительной командировки. Билеты куплены, вылет через шесть часов. На последок, да и чтоб себя чем-то занять, зашли купить сувениры перед отъездом. Выходя из книжного, перед ними, босиком, в потрёпанной одежде, пронёсся очаровательный рыжий мальчишка, Верлен восхитился, сколько жизни и рвения было в таком маленьком теле. Артюр застыл, увидев сколько отчаяния и боли было в детских глазах. — Нам нужен этот ребёнок. Поль, нам нужен этот ребёнок. – В голове моментально закрепилась мысль, что это дитё не должно страдать, он заслуживает самого лучшего. И они могут это лучшее ему дать. Верлен удивлённо посмотрел на мужа, у него самого возникла такая идея, но он не думал, что Артюр его мысли прочитает, и всё решит. По лицу Рембо было видно, что это не вопрос, и что никуда они сегодня не полетят. Так что он молча достал телефон, чтоб забронировать номер. С мужем он спорить не привык. Они воспользовались наверное всеми связями, которые имели. Было трудно, ведь они не знали ни имени, ни точного возраста, ни вообще откуда этот внезапно появившийся и въевшийся в подкорку мозга, ребёнок взялся. Какова вероятность, что пробегающий мимо мальчишка окажется сиротой? Невысокая. Но Артюр странным образом ощущал, что это их чадо, и это чувство у мужчин было обоюдным. Поэтому подняв на уши пол Йокогамы (ох уж эти полезные знакомства и всемогущая кругленькая сумма зелёных!), через несколько дней у них была вся нужная информация и документы на подпись. Мальчик — Чуя Накахара, семь лет, метис, отец — ирландец, частный бизнесмен, мать — японка из потомственных самураев. У мужчины родственников не было, от женщины, семья отказалась, считая, что она должна выйти замуж за японца из уважаемой семьи, а не за иностранца, без роду и племени. В поместье в котором те жили, случился пожар, и оба родителя погибли, спаслась только нянечка, которая и вынесла трёхлетнего малыша на улицу, а потом отдала в детский дом. Она и рассказала эту душещипательную историю. Насколько это правда, и не приврала ли женщина, знает только Бог, но за ребёнком числится несколько счетов и крупное наследство. На деньги, что Полю, что Рембо, плевать. Они зарабатывают больше, чем достаточно, и собираются ребёнка полностью обеспечить сами. Когда Верлен увидел мальчика в дверном проёме, он попытался мило улыбнуться, но на него смотрели с такой смесью подозрения и недоверия, что он как-то стушевался, пнув ногой, спокойно заполняющего документы Артюра, немо попросил того о помощи. Ну или хотя бы моральной поддержки, она тоже не помешает. И Рембо справился блестяще! Отправив ребёнка восвояси… Что-то Поль уже сомневается в их родительских способностях.

***

Они втроём шли торговой улицей. Чуя ни черта не понимал: у него за всю прошлую жизнь не было никого, даже близко похожего на родителя, отца, а теперь их типо два? Это сразу за две жизни что-ли? И нахрена он им нужен? Мужчины остановились перед какой-то дверью, и Чуя уже начал читать вывеску, когда Рембо резво развернувшись, присел перед ним, закусывая губу, и то и дело заправляя длинную прядь. Видно было что он нервничает. — Тут такое дело… тебе надо сделать…нет, понимаю это достаточно сумбурно для тебя… – Дальше Артюр начал что-то говорить на французском, видимо, попутно соображая как правильно изъяснится. Чуя повернулся к Полю, и тот, резво сообразив, начал объяснять: — Твоя воспитательница нас уже представила, но давай познакомимся ещё раз. Меня зовут Поль Верлен я французский консул. – Мужчина повернулся и мягко сжал плечо Рембо.— Это мой муж – Артюр Рембо, он французский дипломат. Мы были здесь в командировке на два года, но нам уже пора возвращаться, и поскольку теперь у нас есть ты, тебе надо сделать заграничный паспорт. Поэтому мы здесь. Так что…надеюсь тебе понравится Франция. — Понравится, пошли. – Такой расклад, его больше чем устраивал. Он всеми силами хотел избежать встречи кое с кем, а покинув страну, это станет гораздо легче. Мужчины переглянулись, и облегчённо выдохнули. Похоже им достался довольно прямолинейный ребёнок. — После паспорта, идём по магазинам, надо купить тебе всё необходимое.