Obeying Gravity

На улице моросит дождь. Слишком мелкий чтоб быть каплями, он то появляется, то исчезает, направляемый ветром. От него даже не промокнуть, только липкая влага покрывает лицо и пушит волосы. Погода как Дазай бы выразился — премерзкая. Ему семь, повсюду снуют люди в чёрном, с серыми лицами. Все выглядят озабоченно, какая-то женщина надрывно плачет, и Осаму от них противно. Он стоит возле открытого гроба своей матери. Ещё позавчера она ласково гладила его по голове, вышивала цветы, попутно спрашивая, как прошёл его день в школе. Уже сегодня от неё осталась лишь тень. Глаза закрыты, волосы потускнели, лицо — восковая маска. Половину из этих жутко скорбящих Дазай раньше, в их доме, не видел. Вторую видел только на праздниках. Их не было. Ни тогда, когда ухудшилось её здоровье, ни тогда, когда она лежала в больнице, никогда — когда ей нужна была поддержка. И сейчас все эти никто, непрерывно рыдают, с осуждением посматривая на Дазая, который не проронил ни слезы. Он старался выдавить из себя хоть каплю, но не получилось. И теперь его раздражают все эти лица, фальшивые слёзы, которые пытаются выставить его бездушным ребёнком, лишним на этом празднике смерти. Они не имеют права. Это его мама. Почему они здесь? Зачем отец пригласил их всех? Эти люди этого не заслуживают. Он продолжает стоять, всматриваясь в её впалые щёки и серые губы. Она не проснётся. Он знает. Но не может объяснить своего поведения. Дазай просто не хочет уходить. Ведь если он перестанет смотреть, она исчезнет. Осаму не хочет её терять. Пусть просуществует немного дольше. Акихито кладёт руки ему на плечи, и мягко отводит немного в сторону. Крышка гроба закрывается без единого звука. Сзади слышится ещё более громкое завывание, шморганье носом, и какая-то женщина вырывается к ним, чуть ли не взбираясь на гроб. С каждым новым вытьём этой дамы, со скучным лицом, в Дазае просыпалось что-то тёмное, забытое и казалось бы умершее. Сейчас оно восставало из пепла как Феникс. — Кто ты вообще такая? – Это не оскорбление, сколько ни пытается, вспомнить её он не может. — А? – Женщина остановила этот фарс, удивлённо посмотрев на мальчика. — Кем вы были моей матери? – Она ведёт себя столь вызывающе, что в пору задуматься, чего Дазай не знает, о женщине, что его родила. — Ах, – Неизвестная поправляет выбившуюся тёмную прядь — я жена отца, двоюродного брата твоего папы. Мы общались с твоей мамой на их с твоим отцом помолвке. Такая хорошая была женщина, жаль, что умерла… И… это всё? Какого… От такой бестактности опешил даже Осаму. Он осмотрел людей вокруг, и они будто не видели в этом ничего странного. Как запрограмированные куклы, не умеющие мыслить, способные лишь осуществлять прописанную функцию. Средь этого тупого стада Дазаю становится страшно. Он правда излишне драматизирует? Трудно быть уверенным в своей правоте, если все кто тебя окружают говорят противоположное. — И ты думаешь, что имеешь право стоять рядом с нами? Будь добра, хотя бы закройся. – Ему плевать — правильно это или нет. В этой жизни он действует так, как чувствует. — Осаму! – Голос низкий. Отец грозно смотрит на него взглядом не позволяющим возражений. В горле встаёт ком. Но он не собирается замолкать. — Маме это бы не понравилось. Брат слегка сжимает его плечи и прижимает к себе. Раздражающая тётка куда-то делась и Дазаю становится легче дышать. Краем глаза он видел нахмуренные брови Тетсуо, и понимал, что эта выходка легко ему с рук не сойдёт, но это сейчас не важно. Четверо мужчин опускают деревянный гроб в глубокую могилу, и засыпают её землёй. Толпа постепенно редеет, люди перетекают на поминальный ужин. Отец сопровождает остальных. Они с Акихито остаются вдвоём, наблюдая как заполняется погребальная яма. — Ты прав, Осаму. Брови Дазая взметнулись вверх. Они с братом практически не разговаривали. Нет, они не ненавидели друг друга, их отношения скорее можно было назвать отсутствующими. Осаму не лез в жизнь брата, Акихито будучи достаточно взрослым, им попросту не интересовался. Так они и существовали, предпочитая друг друга не замечать. — Ты прав. Но мамы больше нет. У нас остался только папа. И ему очень важна репутация дома, нужно чтобы всё прошло гладко. Не злись на него. Он не показывает, но ему тоже тяжело. Её очень не хватает, нам всем. – Последнее предложение было сказано шёпотом. — Мы уже не сможем помочь маме… – Акихито запнулся, ему нужна была секунда, чтобы взять себя в руки. — Так что, давай побережём отца, ладно? Дазай запрокидывает голову, смотрит на него, долго, пытаясь читать между строк. То, что он сказал, ему не нравится, но настораживает то, что именно так Осаму действовал раньше. Ведь, если подумать логично, то его брат прав. А Дазай всегда был тем, кто включал мозг, и не раскидывался на отвлекающие факторы вроде чувств. Это то, что делало его исключительным. Именно поэтому он гений, именно поэтому его планы всегда срабатывали, именно поэтому он был самым молодым боссом мафии в истории Порта. Его мать сейчас просто тело, кусок мяса в деревянном ящике. Зачем за такое цепляться? Всё логично. Но почему тогда душу так скребёт изнутри, что кажется, слизкая горечь, скоро разорвёт желудок и выползет наружу? Это плохо… Он сам того не замечая, изменился. Кажется, Дазай перестаёт понимать себя. Он молча кивает и Акихито вымученно улыбается. В этот момент он очень похож на неё. Раздражает. «2 Месяца до похорон.» Первый класс младшей школы, по уровню развития мало чем отличается от садика, только тихого часа нет, и вместо плюшевой игрушки надо носить тяжёлый рюкзак с учебниками. Дазай аккуратно огибает небольшие лужи. Сакура цветёт во всю, заполняя улицы сладким ароматом, и укрывая дорожки розовым цветочным ковром. Весеннее солнце греет каштановую макушку. На нём короткая школьная форма и лёгкая жёлтая курточка, в ней жарко, но в рюкзаке места нет, а в руках нести не хотелось. Тем более погода сейчас обманчива. Как по команде, дует лёгкий ветерок, и нежные лепестки запутываются в кудрях, не забывая при этом залезть ещё и в рот. Осаму перепрыгивает на бордюр, сосредотачиваясь не на дороге, а на том чтоб отплеваться от даров природы. Ему правда требуется некоторое время. Он подходит к белому зданию больницы. С презрением смотря на примыкающие ступеньки, поднимает лицо к небу, и тяжело вздыхая, топает к входным дверям. Внутри, люди в медицинских халатах суетливо бегают этажами, не обращая на него особого внимания. Дазай заходит в лифт, нажимает на кнопочку «3». Прибыв в нужное место, идёт к отдельной палате. Ему не надо оглядываться на номера и названия комнат, маршрут ему хорошо знаком. — Привет, мам! Танэ сидит, опираясь на большую подушку. Длинные тёмные волосы, вьющиеся на концах, глубокие морщинки возле глаз, пробивающиеся яркие лучи, мягко освещают женщину, визуально приравнивая к лику святых. — Привет, милый, как прошёл твой день? Вижу сакура в этом году особо буйная. – Она мягко улыбается, откладывает шитьё на прикроватную тумбочку, и протягивает руки к сыну. Да, пока Дазай дошёл, его голова собрала столько цветов, что он стал похож на самый настоящий саженец. Красный рюкзак летит на пол, а курточка прямо на него. Осаму вылазит на постель, попутно стаскивая обувь. Танэ немного сунется, обнимает ребёнка, гладит по голове и целует в щёки. Дазай подставляется под ласковые движения как котёнок, закрывая глазки, не забывая подсунуть свой курносый нос, чтобы мама не забыла поцеловать и его! И когда ритуал завершён, он гордо вскидывает подбородок: — У меня по всем предметам 100 баллов! — Надеюсь не в сумме? – Женщина говорит притворным шёпотом, прищуривается, на её губах играет озорная ухмылка. — Мама! – Дазай театрально оскорбляется. — Как ты могла подумать, такое, про меня!? Вот возьму и принесу 100 баллов в сумме, а то я вас разбалловал своей гениальностью! — Прости-прости, не надо! – Она заливисто смеётся. — А у кого-то дети и вправду так делают. Задумайся. Гнусная женщина! — Гнусная женщина!? Ах ты ж! – Танэ начинает щекотать мальчика, от чего по палате раскатывается громкий детский смех. Дома сейчас никого нет. С тех пор, как маму положили в больницу, Осаму приходит сюда каждый день, после школы. Он делает уроки, они разговаривают, Дазай даже пытался научиться вышивать, но выходило у него из ряда вон плохо. Скользкая иголка так и норовила уколоть маленький пальчик, или забраться под ноготь, даже под чётким маминым руководством. Сейчас полдень, а ближе к раннему вечеру к ним, после занятий, прийдёт Акихито, чтобы забрать младшего брата домой. Дазай ножкой подцепляет шлейку рюкзака и подтягивает к себе. Достаёт пластиковый планшет для бумаги, учебник и тетрадку. Без труда, за пару минут выполняет все задания. Танэ только за этим молча наблюдает, поддерживая учебник, чтобы было удобнее. Она сдерживается от помощи и подсказок, потому что знает, как дико это выбешивает сына. «Мама! Ты мне мешаешь!». Женщина усвоила одно правило: если тебя не спрашивают, лезть не надо. И не все дети одинаковы. Если с одним надо сидеть, не отходя ни на секунду, постоянно мотивируя, то другому может мешать само твоё присутствие. Иногда у неё складывалось ощущение, что это её тут воспитывают. Ну и ладно, это лучше, чем быть в плохих отношениях со своим же ребёнком. Дазай возвращает весь набор для детских пыток обратно в сумку, и прижимается сильнее. Его в это время систематически вырубает. Может привычка ещё из садика или просто тепло его разморило. Он таким порывам своего тела не противится, прекрасно знает, что когда вырастет такой роскоши не будет. Танэ осторожно вытаскивает из волос каждый лепесток, и уже через пару минут наблюдает как дитя мерно сопит под боком. Акихито раньше был точно таким же. Она гордится своими мальчиками, её старшенькому четырнадцать, он вырос добрым человеком, помогает родителям, хорошо учится, он уже взрослый. Ему гораздо интереснее проводить время со своими друзьями, она понимает. Но ей так не хватает тех безмятежных дней когда она могла быть с ними круглосуточно, прижимая к сердцу своих чад, наблюдать как они улыбаются, делают первые шаги и первые слова. Они так быстро растут, и чем старше становятся, тем меньше места для неё остаётся в их жизнях. Танэ так хочет быть им нужной.

***

Дазай лениво потирает глаза, небо уже окрасилось оранжевым, видимо, он заснул на некоторое время. Мама молча читает какой-то роман. Она, вероятно, почувствовала шевеление рядом потому что положила закладку внутрь, готовая в любой момент закрыть книгу. — Ты проснулся милый? Осаму всё-ещё сонный. Может сейчас и не время, но его кое-что интересовало, а останавливать своё любопытство он не привык, хоть иногда, наверное, надо бы. — У тебя же много родственников. Тебе не обидно, что сюда никто не приходит? Этот вопрос застаёт женщину врасплох, она немного медлит, но в итоге, таки закрывая книгу, чуть приподняв уголки губ, отвечает: — Нет, мне не обидно. — Поч…? — Потому что они никогда не приходили, их никогда не было рядом. Если бы они внезапно начали это делать, я бы не смогла поверить в их искренность.Тем более, они забирали бы время, которое я могу провести с тобой, твоим братом, и твоим отцом. — Хм… это, вполне логично. – Что было неожиданно для его матери, обычно она вела себя немного по детски, дурачась. Дазай даже считал её инфантильной. Такая позиция… весьма интересна. — Послушай, Осаму, – Танэ берёт лицо ребёнка в свои ладони, она непривычно серьёзна. Дазай слушает. Слушает внимательно. То, что она скажет дальше, он запомнит на всю жизнь. — Ты умный мальчик, я знаю, но даже самые умные гении могут запутаться. Никогда не трать своё время на ненужных людей. Всегда думай, стоят ли те, с кем ты общаешься, того, и проводи время лишь с теми с кем тебе хочется провести его всё. Жизнь слишком коротка, чтобы раздавать её не тем людям. Не надо общаться для галочки или для выгоды, так ты только разрушишь себя… – Она отвлекается, смотрит на что-то за ним. — Ох, Акихито пришёл! Дазай отмирает, поворачивает голову, и на автомате собирается. Он всё-ещё под впечатлением, её слова заставили его задуматься. Перед выходом, Осаму бросает в сторону больничной койки, короткий взгляд, где мама, улыбаясь, машет им рукой. Он уходит не прощаясь.

***

Сейчас он сидит в своём чёрном костюме, и думает, что от фальшивых людей его тошнит. И он не может уйти. Потому что тошнит его от себя. Вся его прошлая жизнь была одной сплошной фальшивкой. Он только и делал, что манипулировал чужими чувствами, чего греха таить, своими тоже. Обманом держал при себе людей, искусственно создавая с ними нужные отношения, используя преимущество в виде воспоминаний альтернативного Дазая. И он мог бы попытаться оправдать себя, что без этого план было бы невозможно исполнить. Но это не так, и Дазай это знает. Мальчишек он поменял местами, просто забавы ради. Что к Атсуши, что к Рюноске он относился как к актёрам, которые должны были сыграть в его представлении. Единственное, для чего они существовали — чтобы быть персонажами в поставленном спектакле. К себе он относился точно так же. Они не были людьми, они были ролями. Зло — добро, учитель — ученик, ведомый — ведущий. Никаких личностей, иначе, он боялся, что просто не сможет уйти в нужный момент. Но какая к чёрту разница? В другой вселенной он относился к ним по другому. Их мир такая же фальшивка, написанная мощной способностью. Он был важен только потому что там был жив Сакуноскэ. Единственное, что было настоящее это Ода. «Не зови меня Одасаку.» Дазай не выдерживает, встаёт со стола, и призраком направляется к выходу. Он идёт по ступенькам на второй этаж, здесь никого, заходит в свою комнату. Подходит к столу. Железная линейка? Не подходит. Ножницы? Уже лучше, но не то . Сбоку стоит большое зеркало, но звук разбитого стекла услышат. Открывает ящики, но и там ничего полезного, таких вещей не встретишь в комнате семилетки. Осаму осматривает детскую на наличие подходящих предметов. Ничего не обнаружив, выходит. В коридоре всё-ещё никого нет и он направляется в соседнюю комнату, старшего брата. На рабочем столе без труда заметен открытый пенал, уже из далека Дазай видит то, что ему нужно. Схватив канцелярский нож и засунув в рукав, он возвращается к себе. Вытаскивает из школьного рюкзака антисептик, а из нижней тумбочки пластыри (которые ещё мама оставила ему, когда новые ботинки натёрли). Сев на кровать, заворачивает штанину тёмных брюк. Запястья заметят, а ему этого не хочется. Протерев нож антисептиком и брызнув немного на голень, подносит лезвие к коже. Рука дрожит, он глубоко вдохнув, сжимает её посильнее. В прошлом он делал это несчётное количество раз. Как же это было давно. Закрывает глаза. Сцепляет зубы. Медленно проводит острым металлом по нежной детской плоти. Голова секундно пустеет. Он, облегчённо выдыхая, смотрит перед собой в каком-то опьянении. Придя в себя, просочившуюся кровь, быстро стирает большим пальцем, и заклеивает порез пластырем. На некоторое время этого хватит. Он вытирает нож, кладёт его на место, убирает мусор, оставшийся от пластыря, и закидывает в рюкзак бутылёк антисептика. Когда всё убрано, заново осматривает комнату. С угла кровати, на него недовольно пялится плюшевый лев. Дазай разворачивает того к стене. Спускается лестницей, попутно растирая глаза до покраснения. Сегодня он хороший мальчик, оправдывающий ожидания. Теперь гости смотрят на него сострадательно, думая, что он просто стеснительный ребёнок, который всё это время сдерживался, чтоб не заплакать, но дал волю чувствам наедине с собой. Они обнимают его, говорят слова поддержки, а Осаму даже не старается их запомнить. Он стоит, низко опустив голову, и терпит всех, засунув куда подальше, собственное омерзение. Он сидит на кухне, людей сейчас больше, чем когда-либо но почему-то Дазаю кажется, что здесь совсем пусто. Он смотрит на комнаты, в которых жил с рождения, и с трудом их узнаёт. Краски вымылись, оставив лишь холодные оттенки. Солнце словно осознав печальное настроение обитателей дома, не выходило уже несколько дней, скрываясь в дымке серого неба. За окном деревья с ещё недавно ярко-зелёной листвой, сейчас грустно стояли, покрывшись синей плёнкой, чтобы не выбиваться из общей картины. Мир утонул в меланхолии. Но уже завтра, а может и раньше, вся эта толпа скорбящих, прийдёт домой, переоденется в пёструю, домашнюю одежду, включат любимый сериал, или будут шутить, весело общаясь с друзьями по телефону. На следующий день, они и не вспомнят, что человека не стало. Люди — двуличные, слабые существа, с памятью короче, чем у рыбки. А что будет с ними? Их ждёт та же участь, просто потребуется чуть больше времени. Близится вечер. Знакомые давно разошлись, родственники потихоньку следуют их примеру, и когда двери закрываются, за последними, а в холле наступает блаженная тишина… — Осаму! – Тон грозный, мужчина медленно идёт к ребёнку. — Что это за выходки? Оскорбить члена семьи, да и ещё в такой день. Ты меня сильно расстроил. Дазай сидит на стульчике, взгляд в пол, он не считает, что не прав, но посмотрев, отцу за спину, видит Акихито. Его глаза обеспокоенно бегают от родителя, к младшему брату, губы сжаты в тонкую линию, а в голове наверняка лихорадочно крутится план, как избежать конфликта. Скандалов он не переносит — это у него от матери. С каждой секундой молчания Осаму видит нарастающую панику у этого ребёнка, и сдаётся. — Я прошу прощения. – Произносит тихо, смотря вниз. — Я не слышу. Дазай резко вскидывает голову, пальцами сжимая край стула. — Зачем ты её пригласил?! Это она должна просить прощения, это она вела себя неподобающе, это она тут была лишней, она! Тетсуо выпрямляется, его лицо ожесточается, в глазах сталь. — Я тебя понял. – Он разворачивается, уходя к себе в комнату. И это хуже, чем если бы его ударили или наказали. Теперь Дазай чувствует себя гадко. Неопределённость он ненавидит.

***

«Это же время. Франция» Чуя стоит на пороге съёмной квартиры. Вообще у Рембо и Верлена есть своя, но они сказали, что она слишком маленькая для их текущего семейного состава, и что через длительные командировки, они больше используют её как склад. Поэтому, за ту неделю, что они ждали загранпаспорт, они решили по приезду квартиру снять. Она выглядит достаточно уютной: стоя в коридоре, можно увидеть гостиную, а если пройти к ней, то виднеется совмещённая небольшая кухонька. Справа от «Г-образного» коридора — одна спальня, в конце — вторая, вероятно детская; отдельные ванная и туалет. Всё в мягких сливочных тонах, и выглядит так непривычно обычно, что Чуя теряется. Он заходит в небольшую светло жёлтую комнату, пол укрыт синим ковром, справа односпальная кровать, чуть дальше, у подножья, большой дубовый шкаф, слева такого же материала комод, письменный стол и узкие книжные полки. Посередине большое окно, с великолепным видом на Эйфелеву башню и людные улицы Парижа. Он здесь всего ничего, и хотя эти вензеля на домах, статуи и кремовые постройки вызывали у Чуи ощущение, будто он оказался на каком-то витиеватом торте (а он был сторонником всего простого и желательно цветастого), это отнюдь не казалось скучным, и Франция, вместе с её мурчащим языком, уже успела запасть ему в душу. В отличие от комнаты. Разумом ему вроде было всё-равно, это лучшее, что он мог бы получить вообще на данном этапе жизни, да и в прошлой он практически всё время проводил на работе, а тот факт, что он эти грязно жёлтые стены видит, и может спокойно передвигаться по периметру, должен приводить его в восторг. Но… всё его естество активно отвергало её. Мебель будто с прошлого столетия, казалась слишком громоздкой, от чего вроде нормальная детская, казалась совсем маленькой, и ментально сжимала в тисках. Стол был поставлен к окну, и если за ним сидеть, дверь находится прямо за спиной, а невозможность видеть выход раздражала Накахару практически на физическом уровне. Ему нравилось окно, но подоконник слишком узкий, и не предусмотренный для того, чтобы на нём сидели. Это разочаровывало… Но Чуя не из тех, кто впадает в хандру из-за такого. Тепло, сухо и на том спасибо. Гнойного цвета стены он перекрасит, если нельзя, то чем-нибудь позавешивает, а возле окна и постоять можно. Он раскрывает чемодан, раскладывает на полки свои немногочисленные вещи. Уже завтра он пойдёт в школу, начнёт учиться, чего был лишён ранее. Он сможет наслаждаться жизнью, ходить на кружки, завести друзей, ему никто не помешает. Главное в этой жизни только одно: ни в коем случае не сталкиваться с Дазаем Осаму.