Глава 4. Новое тело, старые раны.
20 сентября 2025 г., 11:00
„Душевные раны незримы, но они никогда не закрываются; всегда мучительные, всегда кровоточащие, они вечно остаются разверстыми в глубинах человеческой души.”
Чуе Накахаре десять лет. Он лучший ученик в классе. Изучает дзюдо, бокс, айкидо и каратэ. Его родители хотели, чтобы он не забывал о своей культуре, и Чуя решил делать это через спорт. Он занимает первые места в региональных соревнованиях, но всегда проваливается, если речь идёт о международных. Дело не в мастерстве — он просто не хочет быть замеченным. В съёмной квартире они прожили не так уж и долго. Где-то через месяц, Верлен и Рембо забрали его со школы и отвезли в новостройку. Оказывается они приобрели просторную квартиру в центре, ещё перед отъездом, которая как раз строилась пока они были в Японии. И вот Чуя лицезрел, просто, блядь, огромную площадь. Серьёзно, он первый раз за две жизни видел двухэтажную квартиру. Тогда там было пусто: ни пола, ни обоев , ни, понятное дело, мебели там не было. Белые стены, но уже со встроенными батареями и поставленными окнами. Ремонт только намечался, и Чую привезли, чтобы он выбрал себе комнату. Их там было пять, не считая большого коридора, двух туалетов и ванной. Он осмотрел каждую на первом этаже, потом вошёл на второй и… влюбился. Просторная, меньше огромной комнаты слева от выхода, но больше от соседней. Вся стена являла собой панорамные окна, выходящие на ту же Эйфелеву башню и многочисленные крыши домов (эти апартаменты были гораздо выше предыдущих) находящиеся на солнечной стороне, от чего всегда должно быть светло. Ему не надо было смотреть остальные комнаты, он знал, эта — его. Поль и Артюр наблюдали, как ребёнок скептически осматривает каждую комнату, похожий на такого себе придирчивого рыжего кота. Он безразлично обошёл весь первый этаж, и поднялся на второй. И первой же комнатой был очарован, прилепившись лицом и ладошками к стеклу. Изначально, она должна была принадлежать Верлену. Он представлял как круто будет выглядеть прозрачная стена у его кабинета, Артюр же смотрел на это скептически, со всем присущим ему прагматизмом. Зачем такой красивый вид, если ты собираешся отвернутся к нему спиной и работать, даже не обращая на него внимания? Но чем бы***
За эти три года много чего изменилось, хотя Чуе всё-ещё кажется словно он приехал сюда только вчера. Сейчас он сидит на широком деревянном подоконнике, отвлекаясь на яркое мигание Башни, это делается каждый день, но не перестаёт его завораживать. На коленях лежит «Граф Монте-Кристо» в оригинале. Он умыкнул роман с их библиотеки на первом этаже, в которой ему нравилось читать даже больше чем у себя в комнате. Там он любит засиживаться, когда остаётся один: рубится в приставку на огромной плазме, опираясь на мягкий диван, рассматривает многочисленные произведения на тёмных полках тикового дерева, параллельно выбирая, что потащить в свою конуру следующим. И литература там была самой разнообразной, от приключенческих новелл до научных статей. Да ещё и со всех уголков мира! У Поля с Артюром была потрясающая традиция: привозить несколько книг как сувенир с каждой поездки или командировки, вне зависимости от того, были они в соседнем городе или стране (Чуя даже видел несколько обложек на иврите). Но сейчас родители дома, книга ему, пожалуй, не по возрасту, а он не хочет давать какие-либо основания полагать, что он не обычный десятилетний мальчик, так что довольствуемся своими тёмно-зелёными стенами и потрясающим видом на Париж, ах какое несчастье! Французский язык пошёл ему легко, Чуя был в восторге от своего детского мозга, новые слова, длинный ряд цифр или дат, он мог запомнить за считаные секунды. И понял он об этом достаточно внезапно: через три месяца школы, поймал себя на том, что во-первых он спокойно разговаривает на чужом языке, во-вторых пишет тоже без труда. Решив тогда, что виной всему первый класс, где в целом ничего сложного не учится, не мог дождаться окончания уроков, чтобы проверить свои догадки. Придя домой, мигом подлетел к полкам, выуживая первое попавшееся французское чтиво, и о Боги! Он понимал процентов восемьдесят написанного! Осознав это, а ещё, что с возрастом эта функция вероятно пропадёт, ему захотелось побыстрее заполнить все пробелы, и выучить столько всего, сколько вообще сможет. И осваивать новое, навёрстывая упущенное в прошлой жизни, оказалось ебать интересно. Так что сейчас он свободно говорит на японском, французском, в тихую усердно зубрит английский (который когда-то знал, но не на том уровне который хотелось), и в качестве дополнительного выбрал ирландский, потому что почему бы и нет? Стены увешаны золотыми медалями, и парочка кубков, за спортивные заслуги украшают полку. Вот соревнования он недолюбливает. Чуе больше по душе сами занятия, где можно подвигаться и выпустить пар на каком-нибудь манекене или груше. Бить десятилеток ему как-то совесть не позволяла, но и проигрывать не хочется, ведь как выяснилось это очень приятное чувство — когда тобой гордятся. Чуе школа в принципе нравилась. Да, он там ничего нового пока не узнаёт, но сама эта рутина: школьная форма, которую он носит впервые каждый день; прогулки туманным утром, когда небо уже светлое, но фонари ещё освещают влажную брусчатку; папа, собирающий тебе ланч; внеклассные занятия, тренировки; Верлен, забирающий вечером домой, попутно спрашивающий, как прошёл день, и ты лениво отвечаешь, а глаза сами слипаются в уютном салоне. Да и детей он любил, и если сначала он относился к ним нейтрально, то с прошедшими годами чувствовал, что привязался, и теперь несёт своеобразную ответственность за их маленькие жизни. Слышно шаги папы на лестнице, и Чуя спешно прячет книгу под декоративные подушки. Через секунду ручка опускается и в проёме появляется Рембо. — Солнышко, спускайся кушать. – Голос как всегда мягкий, почти шёпот. — Да, сейчас. Артюр опирается на стену, и Чуя спрыгивает с подоконника, выключая основной свет. Мелкие гирлянды продолжают мягко освещать комнату по всему периметру. Мужчина мысленно напоминает себе сделать в телефоне заметку: « Купить батарейки». Ведь нельзя, чтобы лампочки перестали гореть. Мальчик, пружиня, спускается лестницей, его огромная, не по размеру футболка сползла на плечо, развеваясь от каждого движения. У него весь гардероб был таким. С одеждой у Чуи своеобразные отношения. Первый раз идя закупаться, они по незнанию всучили ему кучу разнообразных красивых, но не совсем удобных шмоток. Попытавшись запихнуть его в гольф, столкнулись с первым припадком. Чуя рывком стянул с себя водолазку, швырнул её в угол, и отшатнулся настолько, что вырвался из кабинки, заполошно хватая воздух. Это не было похоже на обычные детские капризы, скорее на всепоглощающую истерику. Он с Полем пребывали тогда в ахуе, интересно, что сам ребёнок выглядел не менее удивлённо-перепуганным, хотя на моменте, когда ему эту кофту всучили, вроде не возражал. Они тогда долго перебирали, что он вообще смог бы носить, а за прошедшие годы перечень только возрос. На данный момент в список запрещённых вещей входят: любые приталенные вещи, любые кофты и футболки с высоким или узким горлом, всё, что сковывает движения, воротники можно, но только если не застёгивать на последние пуговицы, из украшений — нельзя любые цепи. От соприкасающегося с кожей металла он отлетал как ошпаренный, о корсетах, галстуках и чокерах можно просто промолчать. При этом подвески на каком-нибудь шнурке или тряпичный браслет воспринимались нормально, и это, конечно, хорошо (хоть что-то!), но из-за этих мелочей Артюр не мог понять логики и закономерность. А если бы он предугадывал, чего стоит избегать, то не заставлял бы сына заново проходить болезненный опыт. Чуя подходит к кухне, свет на всём первом этаже выключен, поэтому он тянется к выключателю. Но прежде чем его рука достигает места назначения, посередине комнаты загорается два огонька, освещая золотую десятку, торт, и лицо Поля, который его держит. Сзади папа начинает тихо петь «С днём рождения тебя —», Верлен подхватывает и они уже поют дуэтом. Чуя на мгновение замирает, он не совсем понимает, что ему делать. О том, что его день рождения сегодня, если честно забыл, да и не придавал этому дню особого значения. Овцы — дни рождения не праздновали, чтобы никого не выделять, на самом же деле банально — детей было много, а денег мало. В мафии ему попросту было не с кем. Так что это по сути его первый праздник посвящённый всецело ему. Чуя подходит к торту, песенка заканчивается. — Загадывай желание. И Чуя загадывает, задувая свечи. Основной свет мгновенно включается, не позволяя миру даже на секунду погрузиться во мрак. — Что ты загадал? — Ничего особенного. «Хочу быть как все.»***
Если кто-то думает, что взяв на воспитание ребёнка, будет легко, то они дебилы, скажет Артюр, отрезая кусок шоколадного торта и кладя его на тарелку. Возможно, повлияло ещё то, что Чуя попал к ним не совсем малышом, и у него уже была собственная история, которая, к слову, была явно хуже, чем могла показаться, о чём, что Рембо, что Верлен судили чисто по привычкам её обладателя. Привычки, которых у семилетнего мальчика быть не должно, которые, как они думали пройдут при должной опеке, которые, к сожалению, оказались намного глубже и всё ещё с ним. Чуя был не просто тихим, как они решили вначале, он был чрезвычайно закрытым, всегда напряжённым, как дикий зверь, готовый в любую секунду бежать, либо вцепиться в глотку. В каждом помещении он искал глазами выход, распознавал настроение человека по походке, категорически не переносил врачей, и это далеко не полный список. Они пытались расспросить его о прошлом, как вместе, так и по отдельности, но мальчик упрямо молчал. Верлен предложил отвести его к психологу, но тот услышав, скривился и наотрез отказался, а когда они начали его уговаривать, и пытались донести, что это для его же блага, тот закрылся в ванной, и выудить его удалось только пообещав, что ни к какому врачу они не пойдут.***
Чуя чистит зубы, переодевается в пижаму и залипает в телефоне, на несколько минут перед сном. В углу красуется гигантская коробка LEGO «Star Wars: Millennium Falcon». В прошлой жизни ему не хватало терпения на подобное, но в этой он конкретно на это подсел. У него уже были собраны парочка лего-машин, но они казались мизерными по сравнению с этим королём конструкторов. На полке же стоят новые колонки(наверняка выбранные Полем, папа плохо переносит шум), которые он обязательно испробует как только будет не столь позднее время. В дверь стучат — снова папа. Рембо заходит, и мальчик откладывает телефон на прикроватную тумбочку, ставя на зарядку. Жёлтые фонарики не мигают, равномерно даря свет. Артюр подходит, садится на кровать. — Как ты себя чувствуешь? – Он гладит ребёнка по голове, убирая упавшие волосы с лица. — Хорошо. – Чуя улыбается, льнёт к каждому движению, прикрывая глаза. Ему кажется, отец излишне драматизирует, но останавливать он его не собирается, потому что, хоть и не хочет себе признаваться, но ему, от этих ночных визитов и правда легче. Мужчина ещё секунду перебирает пальцами рыжие пряди, после наклоняется, и целует в лоб. — Спокойной ночи, солнышко. — Сладких снов. И так каждый день. С того самого момента.***
Произошёл этот случай, чуть больше года назад. Во сне он запутался в одеяле и, проснувшись посреди ночи, не смог пошевелиться, вокруг было темно, и как бы он ни пытался распахнуть глаза пошире, темнота не исчезала, он не видел ничего. Мозг сходу отказывался соображать. Сердце застучало быстрее, воздуха резко стало не хватать, он начал задыхаться. Острая паника крыла с головой, будто цунами. Чуя начал барахтаться, вырываться и в итоге скинул оковы, но лучше от этого не стало. Темнота не исчезла. Артюр услышал звуки из детской, что было странно, учитывая почти три часа ночи. Он зашёл в комнату и увидел своего сына, забившегося в угол кровати. Его глаза, застывшие в оцепенении, были широко раскрыты, он не мог нормально дышать, издавая рваные хрипы. Рандо включил свет, который больно резанул по глазам, но он не собирался обращать на это внимание, подбегая к ребёнку. Чуя не был напуган — нет. Он был в ужасе. Напуган сейчас был Артюр. Он не знал, что делать, как успокоить, не ухудшить ситуацию ещё больше. Преодолев панику, он отключил мозг, действуя по наитию, так как чувствовал, молясь не сделать мальчику хуже. Он подтащил его к себе на колени и крепко обнял. — Всё кончено. Всё уже закончилось. – Он шепчет слова, они льются сами. Чтобы это ни было, это не повторится. Чуя в его руках отмер, шумно вздохнув. Он уткнулся в шею Артюру, сжимая его пижаму до скрипа ткани. Из глаз потекли горячие слёзы. Это был первый и последний раз, когда тот плакал, как минимум перед Рембо. Он рыдал долго, очень долго. В этих солёных реках и судорожных всхлипах была такая невообразимая боль, что Артюр мог только прижать его сильнее, надеясь хоть немного, но её разделить. Чуя уснул в его руках, на мокром атласе и Рембо боится даже предположить, что пришлось пережить этому ребёнку. Он не хотел оставлять его одного. Боясь потревожить сон, подвинулся с ним к стене, уже не стискивая маленькое тело, лишь легко придерживая, согревая. Так и уснул. На утро, когда Рембо проснулся от жуткой боли в пояснице, мальчика на коленях уже не было. Артюр прошёл на кухню. Обычно он не готовил, но сейчас ему надо было чем-то заняться, и это занятие не должно требовать излишней мозговой активности. Верлен наверняка всё ещё спит. Значит, как раз сделает ему приятно, приготовит на всех завтрак. Через пару минут возни с продуктами сзади послышался лёгкий топот босых ног. Чуя подтащил стул, вылез на него и выудил из навесного ящика стакан. — Солнышко, как ты себя чувствуешь? Мальчик вздрагивает, смотрит на Рембо, но моментально отводит глаза. Сползает со стула, молча берёт графин с водой и уходит, но через секунду, уже с пустыми руками, возвращается за стулом. — Нормально. Стул убирается, но, вопреки ожиданиям Артюра, Чуя не уходит, а садится за барную стойку. Спиной можно ощутить чужой взгляд. — Пап. Если бы в руках Артюра было хоть что-то, оно обязательно упало бы, как в каком-нибудь эпичном фильме. Чуя никогда не называл его папой. За те полтора года, что они живут вместе — ни разу. Когда он оборачивается, мальчик на него не смотрит, тупится в стакан перед собой. — Мы можем купить ночник? – Сказано это было сиплым шёпотом, Чуя подтягивает к себе одну ногу, его лицо стремительно заливается краской. — Конечно, солнце, мы поищем сегодня же. С того момента что-то изменилось: лёд тронулся. Для себя Артюр решил, что сделает всё, чтобы оправдать доверие этого ребёнка.***
Осаму десять. Мамы нет три года. Дом пуст. Дазай заходит на кухню, достаёт из нижнего ящика хлопья, из холодильника — молоко, смешивает всё в глубокой голубой миске. Она его любимая, с другой невкусно. Отец на работе. Акихито целыми днями занимается. Скоро итоговые экзамены, а через год выпуск. Ему нужно постараться, чтобы оправдать ожидания отца. Осаму же предоставлен самому себе. Поначалу всё было не так уж и плохо, просто Дазай этого не понимал. Всё познаётся в сравнении. Первые дни отец был дома. Мы делали вид, что ничего не произошло. Жили дальше. С похорон ещё оставалась какая-то еда. Папа разогрел завтрак, позвал нас к столу. Мы молча сидели все вместе — аппетита не было. Тетсуо сказал какую-то шутку. Никто не посмеялся. Он разозлился, сказал, что мы не уважаем его старания, и вышел из-за стола. Мы не хотели его раздражать, в тот момент, мы о нём даже не думали. Я не думал. Я ощущал себя полой куклой, которую посадили за столик с игрушечными чашками, пластмассовыми тарелками и блюдами из песка. Всё казалось только имитацией нормальной жизни. Каша простояла до вечера, пока Акихито заново её не разогрел. Отец остался доволен. На следующий день его брат помыл посуду и полы от следов обуви. Он разбил тарелку с узорами. До этого момента его единственными обязанностями являлись хорошие оценки. Пока мама была в больнице, у них была прислуга. Пожилая горничная, которая убирала и готовила. Но больничные счета и похороны так истощили их семейный бюджет, что они не могли больше её себе позволить. Осаму стащил крупный осколок. Где-то через неделю папа вернулся к работе, решив, что его сыновья достаточно взрослые, чтобы позаботиться о себе сами. Его часто не бывало дома. Акихито, видимо в своём подростковом порыве быть взрослым, кажется, решил, что младший брат — это его ответственность. Он готовил на завтрак горелый омлет, на обед пресную кашу, а на ужин часто были то переваренные, то полусырые макароны с сосисками. И честно, лучше бы Дазай и дальше ел это, чем думал каждый день, что ему съесть, просто чтобы поддержать своё существование. С началом учебного года Акихито отвёл Осаму в школу, но не просчитал, что у них разные графики. Постояв два часа, Дазай убедился, что никто забирать его не прийдёт. Он знал дорогу, но было горько. О нём забыли. Придя к дому, внутри, конечно, же никого не оказалось. Отец не брал трубку, Акихито отключал телефон на время занятий, у Осаму не было своих ключей. Он снял рюкзак, поставил возле двери, и начал обходить дом. Привычки своих родителей он знал, и обшарив пару мест, найти дубликат, спрятанный на всякий случай в вазоне, не составило труда. Дазай открыл дверь, снаружи ему казалось теплее. Он прошёл в родительскую спальню, на стуле, вся в пыли, стояла мамина красная сумка. Порывшись в ней, через мгновение в его руках была связка ключей с безвкусным брелоком в виде собаки. Вряд ли они ей ещё понадобятся. В холодильнике пусто. Неудивительно. Да и даже если бы он был заполнен продуктами, если их надо готовить, это вариант не для него. Повар из него ещё хуже, чем из Акихито. В прошлом он заставил подчинённых съесть приготовленный им тофу, и у них сломались зубы, а от куриного бульона «по фирменному рецепту Дазая» на тот свет отправилось восемь человек. Слабаки. В буфете он нашёл ещё нормальный хлеб и клубничное варенье. Выложив всё это добро на стол, поставил нагреваться воду в электрическом чайнике. Он больше любит какао, но смешать всё в правильных пропорциях так сложно. То получается слишком горько, то он вообще не чувствует вкуса, то вольёт слишком много молока, и напиток становится холодным, то слишком много воды и консистенция не та. И от этих всех заморочек у Дазая пухнет голова. Легче придумать план по захвату вражеской территории, поэтому он выбирает чай. Банку с вареньем открыть не удалось. В холодильнике есть пачка масла, тоже неплохо. Вечером приходит Акихито, он долго извиняется. Осаму не держит злобы, на удивление, ему даже не обидно
