Obeying Gravity

Чуя с нетерпением выглядывает в окно. Восход медленно озаряет город первыми лучами солнца. От волнения он подорвался ещё часов в шесть, и теперь минуты ожидания, когда отцы встанут, тянулись мучительно долго. Сегодня у них запланирован парк аттракционов, и Чуя по-настоящему воодушевлён этим событием. Ведь там столько всего классного! Американские горки, от которых должно перехватывать дыхание, а ещё эти все механические штуковины которые крутят и вертят тебя пока не стошнит! Ах, ощущение невесомости и свободного полёта! Как же Чуя по этому скучал! Вряд ли это конечно будет настолько же хорошо, как ему было со «Смутной печалью», ведь в этом мире ничего с ней не сравнится. Но перебирая варианты, Накахаре показалось, что эти вращающиеся стальные монстры самое близкое из того, что он может получить по ощущениям (тем более, за руль его больше не пускали). Чувство предвкушения было очень сильным, поскольку он только предполагал, ведь никогда не катался. К моменту, когда Артюр с Полем проснулись, на столе стояли две чашки свежесваренного кофе с французскими тостами: сладкие с корицей, взбитыми сливками и свежей клубникой для Рембо и с беконом, авокадо и сыром для Верлена. Искря в своём нетерпении, весь вид Чуи намекал на то, что если они сейчас же не поторопятся и не сядут есть, то он готов их сам усадить и кормить с ложки. Мужчины переглянулись. «Этот день будет долгим» подумали оба. За время, пока они ели, Чуя успел и посуду помыть, и кровати заправить. Благо он их не торопил, как бывает, словесно, но там по каждому движению было понятно, что ребёнка давно пора «выгулять».Так что всего минут за двадцать они втроём сидели в машине и направлялись в Луна-парк.

***

День был восхитительным! На небе ни облачка, повсюду слышен громкий детский смех. Недалеко от сувенирных лавок кружились пёстрые гигантские чашки, роскошная карусель с глянцевыми лошадками вращалась под заводную музыку, а вдалеке, возле колеса обозрения виднелась высоченная металлическая хрень, которая поднимает вас до уровня неба, вращает как центрифуга и с силой опускает назад, и так несколько раз. Угадайте с трёх раз куда направился их неугомонный подросток. — Чуя, может лошадки? — Не-а. Сука. И Верлен, и Рембо прекрасно понимали, что двенадцатилетку на такое никто не пустит, а если и пустят, то только с родителями. А взрослых на эту хрень как-то не особо тянуло, и они уже начинали потихоньку жалеть о дне когда предложили Чуе съездить в этот рассадник сердечных приступов. Но аттракцион находился в самом центре парка, к нему ещё идти и идти, а по пути было достаточно не менее захватывающих, но более безобидных вещей. Так что Артюр включил все свои навыки дипломата, в надежде сыграть на рассеянном детском внимании, и заинтересовать мальчика чем-нибудь иным, а может, до того времени как они всё посетят (старательно обходя тот ужас десятой дорогой) парк уже закроется, или дитё о нём вообще не вспомнит. — Давай сделаем так. Сначала пойдём на аттракционы, которые будут по пути, потому что если мы пойдём сначала на тот, а потом будем возвращаться на остальные, то это займёт слишком много времени и мы больше ни на что не успеем. Хорошо? – Чуя — мальчик пылкий, но думает как взрослый. Рембо знает к нему подход. Если всё логически обосновать… Ребёнок мнётся не дольше пары секунд. — Пойдёт. – Он в целом понимает, что с ним делают, но, с другой стороны, папа и прав. И у него в планах был не только этот аттракцион, поэтому он соглашается. Первыми на горизонте замаячили сувенирные лавки. Тратить на них время не хотелось, но папа был настроен решительно. Пятнадцать минут выбирать фирменную безделушку — это, конечно, сильно. В итоге выбирается какая-то железная подвеска на цепочке, с логотипом парка, и — внимание! Вручается Чуе. Он как-то даже растерялся. Так, а что ему с ней делать? Артюр тщательно выбирает сувенир. Всё кажется сомнительного качества, но хочется что-то на память. Взгляд бросается на подвески. Логотип на них выгравирован, значит держаться будет долго. Простенько и со вкусом. Чуе подойдёт, нет излишней детскости. Такое сын не любит. Артюр берёт три и расплачивается, довольный выходит из магазинчика. Вручает сувенир. Мальчик смотрит сначала на кусочек металла в руках, потом на него, опять на подвеску и в конце просто зависает, уставившись куда-то мимо. Чего это он? Перезагружается что ли? Merde! Из головы вылетело! — Прости, я сейчас выберу что-то другое! Детская ладонь резко захлопывается. — Ну уж нет. Ещё полчаса мы тут не потратим. — Но ты же не… – Он не знает, как правильно сформулировать. Чуя продевает цепочку через шлёвку джинс, закрепляя. Теперь она просто болтается рядом, как своеобразный аксессуар. Проблема решена. Так, куда им пойти дальше? Небольшой маятник на двоих, вертящийся на 360, делал несколько полных оборотов, раскручивая также сидения сидящих в нём людей, становился для Чуи всё привлекательнее и привлекательнее с каждым новым криком посетителей. Он заприметил его, ещё когда ждал свою сладкую парочку. К всеобщему счастью, дитё туда пустили самого без каких либо проблем. И хотя маятник был достаточно быстрым и свои внутренности в свободном полёте он ощутил не раз, Чуе одного захода хватило, чтобы понять: «не то». Слишком скучно. Дальше: зеркала — неинтересно; комната страха — детская; чашки и карусель —медленные; от прилипчивых аниматоров он усердно скрывался. А вот чем дальше в парк, тем круче аттракционы. Где-то его пускали самого, где-то они садились вместе. Верлен на половину даже сам горел желанием попасть. Пока они с Полем тестировали качели, которые кружились на высоте двадцати метров, Рембо сходил за сладкой ватой и мороженым. Ха, ну что может быть лучше сидения в тени на лавочке и уплетания лимонного мороженого в знойную жару? Визг людей на американских горках быстро ответил на этот вопрос. — Чуя, у тебя горло болеть не будет? Может, лучше не налегать на мороженое. — Артюр, дорогой, сейчас такая жара, что твоя сладкая вата уже почти расплавилась. Вряд ли ему что-то будет от одного рожка. — Вот поболеете у меня, чтобы потом не жаловались. Ты услышал, Чуя? – Ребёнок сидит молчком. —Чуя? – Опять забыл ответить, или… Карамельные глаза неотрывно следят за метающейся по металлическим волнам вагонеткой. И Рембо клянётся Богом, у него открылся дар провидения, и он сейчас видит будущее. — Чуя, мороженное тает… На американские горки сели они все вместе. Ведь на них в процессе делаются фото, и как же круто будет иметь семейную фотографию с парка развлечений. Рембо скривился. Нельзя на телефон сделать? Или в крайнем случае в фото-будку зайти. Они сейчас навороченные, там и фильтры есть. Нет, обязательно надо лезть на какое-то дерьмо, где он гарантированно получится криво да ещё и волосы наверняка запутаются! Чуя молниеносно метнулся к самым первым сидениям. Ну конечно. Кто бы сомневался. Мест по два и им пришлось сесть за ним (Верлен может и сел бы за первое, да только Артюра он не бросит, а Чуя не из пугливых, не пропадёт). — Пап, ты как? — Всё в порядке, солнышко. – Артюр натянуто улыбается и толкает локтем Верлена, который посмел выгнуть бровь с намёком: «Кого ты здесь пытаешься наебать?». Чуя прищуривается. Ну, смотрите сами. Вас никто не заставлял. Их пристёгивают ремнями безопасности, красный вагончик медленно набирает скорость. Рембо сидит непроницаемо, словно проводит совещание у себя в кабинете. Выдают его нервозность только побелевшие костяшки пальцев, которыми он сдавливает железный поручень настолько, что там наверняка останутся вмятины. Верлен накрывает ладонь мужа своей. Скорость замедлилась, а значит, они на высшей точке, и он определённо знает, что будет дальше. Резкий спуск. Крики взрослых и детей заглушает ветер. Чуя перед ними не держится за поручень, но и не вскидывает руки кверху. Он абсолютно расслаблен. Наслаждается порывами рассекающего воздуха, слегка улыбаясь в моменты спиралей и петель, когда все висят вверх тормашками. У детей, видимо, отсутствует инстинкт самосохранения. На выходе им всучают фотографии: беззаботный, почти сонный Чуя. Застывший как статуя Артюр, и задорно смеющийся и приобнимающий его Верлен. — Пап, ты глаза закрыл. Артюр правда его не слышал, его уже тошнило возле ближайшей мусорки. Выглядел он совсем плохо, и Чуя побежал за водой к расположенному неподалёку ларьку. Когда он выходил от продавца, то осознал, что они избегая нужного ему места, нечаянно к нему и пришли. Но из-за габаритов аттракциона, заметить его издалека было гораздо проще, чем вблизи. Чуя подошёл к работнику, который без особой охоты запускал посетителей. Видно было, что он изрядно подзаебался и грезит о том как идёт домой. — А можно мне самому покататься? - Вряд ли папа сюда сядет. Сядет, конечно, если Чуя попросит, но он этого делать не собирается. Мужчина пренебрежительно на него глянул. — Не дорос ещё. Это надменный тон его не на шутку выбесил, но он сдержал себя в руках. — А если с родителями? — Ну, попробуй. «Если тебя конечно пустят» так и повисло в воздухе. Парень закатил глаза, возвращаясь к своим. Артюра уже немного попустило, и Чуя подоспел с водой как раз вовремя. Он открыл бутылку, аккуратно подавая её отцу. Верлен почувствовал, как его кисть сжали стальной хваткой и потащили за собой. Это почти больно, и не выглядит будто парень вкладывает силу в это действие. Верлену думается: тот становится сильнее с каждым днём — даже слишком. Может зря они отправили его на столько спортивных секций? Завидев конструкцию, к которой они явно направлялись, у мужчины появилось нехорошее предчувствие. — Чуя. — М? — Почему я? — Папу жалко. — А меня нет? — А ты мне по документам никто. – «Папа и так зелёный, что ты мнёшься, блядь, как целка?» Хотелось сказать Чуе, но он — двенадцатилетний ребёнок, которого не пустили на аттракцион без сопровождения взрослого. Они подходят к тому же заносчивому работнику. — Отец подойдёт? – Чуя говорит совершенно по-обыденному спокойно, и не понимает, чего Поль возле него затих. А Поля впервые за четыре года назвали отцом. Ему уже ничего не надо. Он отец. Отец… Ощущение будто его признала королева Елизавета или Папа Римский, не меньше. Так, пока он был в прострации, их и пристегнули к сидению. Когда механизм медленно поднял всех (а людей почему-то было немало), на метров семьдесят в воздух то Верлен решил, что не всё так плохо. Но вот когда их начало раскручивать, а потом резко скручивать обратно и тянуть к земле… Крики консула слышал наверное весь парк. По сравнению со всем, где они сегодня были, эта хрень явно была на порядок выше. Голова раскалывалась, а уровень гемоглобина в крови над ним сейчас знатно поржал. Чуя же рядом не выронил ни звука. Верлен повернулся к мальчишке. На лице того сиял безумный оскал. Его глаза были слегка прищурены, в них отображался нездоровый блеск. — По-оль. – Чуя тянет ласково, приторно-сладко. — Давай ещё! — Нет, Чуя. Раза хватит. Их отстёгивают, и, как только они принимают вертикальное положение, Верлена обвивают за талию. — Папочка, пожалуйста-пожалуйста, давай ещё раз! – Большие карие глазки смотрят с мольбой. Поля будто молнией шарахнуло. Он с силой дёрнулся назад. — Блядь. Чуя. Хорошо, но больше так не делай. Иначе я заставлю Рандо тебя крестить. – Он ещё подумал, что стоит Чуе над дверью повесить крест или иконку. На всякий случай. Мало ли что в него там вселилось. В итоге они прокатились ещё семь раз. На обратной дороге за рулём был Артюр.

***

Вау. Парк развлечений. Дазай был в «восторге». Иногда отец выкидывал подобное дерьмо. Типа для сплочения семьи, будто он про них не вспоминает раз в полгода. С мадам «новой мамой» они ещё не обручились, но та явно этого ждала. Если судить по тому, как она поддерживала всё, что Тетсуо только не предлагал. Вся сегодняшняя прогулка Дазаю больше напоминала цирк. Эта женщина додумалась надеть шпильки, и уже через час постоянно ныла о том, как у неё болят ноги. Из-за чего они останавливались возле каждой чёртовой лавочки. Акихито тоже был с ними, но он его натурально киданул, притащив с собой девушку. И эта сладкая парочка ускакала в закат, на своих розовых пони из подростковой влюблённости. Дазай любил сладкое, но от этой ванильности с котиками, зайчиками и муси-пусями через каждое слово тошнило даже его, так что он не совсем понимал, радует его то, что они хрен знает где, или лучше бы брат был рядом. Не то чтобы ему здесь ничего не нравилось, даже наоборот — его решительно привлекало всё, кроме чересчур экстремального. О таких аттракционах ещё обычно раз в год выходит статья, что что-то сломалось, не выдержало, и эта махина перебила половину сидящих в ней людей. Шанс того, что сломается она именно сегодня и прикончит именно его, ещё и моментально, слишком мал, чтобы терпеть, как тебя вращают в разные стороны, выворачивая внутренности. Чуя как-то в шестнадцать подвесил его к фонарному столбу, вниз головой, и раскручивал, пока Осаму не стошнило. Маленький подонок. Опыт повторять не хотелось. Проблема была не в наличии подходящих развлечений, хотя, наверное, именно в этом. Ведь весь смысл в компании — чтобы на тебя смотрели, чтобы можно было кого-то выбесить или утащить на колесо обозрения, чтобы вас закрыли наедине минут на пятнадцать. Да, колесо обозрения — сколько сценариев! Заставить человека, боящегося высоты подняться в небо на тридцать-сорок метров и наблюдать, как он трясётся, изображая осиновый лист. Или вскрыть замок на самой высокой точке и сказать что-то о самоубийстве, вызвав среди окружающих панику. А еще закрыться с человеком, тебя глубоко ненавидящим, и наслаждаться тем, как его кровь бурлит, из-за необходимости терпеть твоё присутствие во-первых в замкнутом, во-вторых в своём личном пространстве. Ведь Дазай обязательно сел бы вплотную, чтобы выудить максимальный объём эмоций, и довести свою жертву до белого каления. Хах, список последних был бы до неприличия долгий. Взять того же направившего на него пистолет Оду. Так. В общем, ему некого доставать. Акихито со своей девчонкой, отец со своей. Публики нет. Скучно. В чем смысл творить хрень, если этого не оценят? Оглянувшись в поисках чего-то, что было бы интересно само по себе, перед его взором предстал тир. Опа. Оторвёмся. Предупредив отца, который, к слову, даже не взглянул на него, лишь молча кивнув, Дазай сказал, что будет у тира, а когда закончит — найдёт их у первой попавшейся лавочки, если Золушка к тому времени не растеряет свои туфли (на что Тетсуо не сдержавшись прыснул в кулак, а Ояма-сан возмущённо открыла ротик буквой О). Он направился к пневматическому оружию. На призы ему немножко всё-равно, хотя азарт подбивал выбить всего и побольше. На полочке стояло какое-то разноцветное недоживотное, похожее одновременно на утку, медведя, и зайца? Его Дазай мысленно нарёк Франкенштейном. А вот маленький, мягкий брелок в виде белого кота с рыжими и серыми пятнами, ему импонировал гораздо больше. Продавец предложил дать ему прицел, на что Осаму глянул на него как на дебила, и сказал давать как есть. Он выбил интересующие его призы без особого труда, но вот где-то с пятнадцатого выстрела, начал промахиваться. Ну, так ему сказал работник, мишени ведь не падали. — Слушай, я ведь попадаю. Я всё понимаю, но я немного не тот человек с которым стоит мухлевать. И лучше бы тот просто промолчал, чем… — Есть такая поговорка, пацан, «Не умеешь — не берись». Дазай мило улыбнулся. Зря он это сказал, ой зря. Следующий выстрел. Снова «промах». Осаму слегка наклоняет винтовку. Выстрел. Пуля попадает прямо по мишени, но от того, что та не падает, рекошетит, отбиваясь от металлического каркаса тира, дальше от железного стола и попадая прямо в глаз заносчивому продавцу. Крики, люди достают телефоны и начинают снимать и фотографировать происходящее. Несчастный случай. Никто даже не пытается ему помочь. Интересно, хоть кто-то вызвал скорую, позвал администраторов или врачей? Он уверен, завтра об этом будут кричать во всех соцсетях. Мальчик берёт кипу выигранных игрушек, спокойно обходя жужащую толпу. Все плюшевые звери и недозвери, кроме брелока кота, летят в так кстати попавшуюся на глаза лужу. Следом, Осаму на них прыгает, портя до конца. Эти пылесборники ему не нужны. Собираясь возвращаться, он замечает, что за ним, выглядывая из шатра, неотрывно наблюдает женщина. Сталкиваясь взглядами, она не тушуется, стоит ещё мгновение, улыбается чему-то своему, медленно разворачивается и уходит вглубь «Дома предсказаний». Хм. Интересно. Гадалка, значит, как же Дазай обожает шарлатанов. Все маги, провидцы, колдуны и колдуньи — обычные хорошие манипуляторы, использующие человеческую психику для собственной выгоды. Они в этом плане с ним чем-то похожи. Что для лжеца может быть лучше, чем обмануть другого лжеца? А если ещё и демонстративно, чтобы унизить и показать, насколько их уровень не достаёт до твоего. Ему некого было бесить? Что ж, он нашёл себе занятие. Внутри всё увешано красными, изредка фиолетовыми тканями, верх обильно засыпан звёздами. Посередине круглый стол со свечами, аромат которых разлился, заполняя собой пространство. Они же являются единственным источником света. «Магический шар» подсвечивается, отзеркаливая блики от огня, и наверняка где-то под столом или вазонами стоит генератор дыма. Для атмосферности. Возле стола — два стула, на одном из которых сидит немолодая женщина в колоритном наряде и перетасовывает карты. — Тёть, а вы что, будущее видите? А с привидениями общаетесь? Мне есть кому позвонить. – Дазай спрашивает посмеиваясь, обнажая белые зубки и засовывая руки в карманы, очевидно насмехаясь. — Духи не мой профиль, дитя. А так да: будущее, настоящее, прошлую жизнь. В зависимости, что тебя интересует, мой мальчик. – Провидица спокойна как гладь озера. У неё таких скептиков хватает. Прошлую жизнь значит… Ну, допустим. Осаму садится на стул, пододвигается и кладёт локти на стол, подпирая подбородок. Внимательно наблюдает за движениями, языком тела, тем, каким тоном она разговаривает. — А давайте всё сразу. – И кладёт перед ней оплату за сеанс. Женщина забирает деньги. Растягивает губы в ухмылке. — Дай мне свою руку. – И протягивает свою в ожидании. Дазай смотрит скептически, слегка раскачиваясь на стуле. — Вы разве не карты перемешивали? Херомантия, это как-то не по-магически. Посмотрите хоть в шар для приличия. – Когда касаются его, он не жалует. — Хиромантия. Руку давай. Осаму неохотно протягивает. Гадалка берёт мальчишью кисть в свою морщинистую, другой, указательным пальцем с нажимом проводя по линиям ладони. Мурашки проходятся позвоночником. Неприятно. Но виду не подаёт, нарочито расслабленно подпирая второй рукой щеку, и лениво рассматривая шарлатанку. — Ты жестокий человек. Ага, значит ту сцену возле лужи видела. — Умер ты молодым. Ну, молодость понятие относительное. — Сам себе жизнь оборвал. Лгунишка. Обманул всех, а главное себя. Дазай мысленно кривится. Пальцем в небо, а попала. — Какие у вас размытые понятия. Я думал вы мне скажете, что я в прошлой жизни был королём или владел аббатством. — Много думаешь. Дазай забирает руку, да и женщина её больше не держит. — Какой смысл смотреть прошлую жизнь, если всё-равно проверить не сможешь? Да и на настоящее она никак не влияет. – Осаму складывает руки на груди. — Ошибаешься. Он-то? Тут Осаму не может сдержать улыбки. Милочка, вы разговариваете с гением. Самым молодым боссом Портовой мафии к тому же. Прорицательница тяжело вздыхает. — Ничего в этом мире не уходит до конца. Твои поступки: хорошие и плохие, создают карму, а она тянется за тобой сквозь пространство и время, влияя, как на текущую, так и на все твои последующие жизни. — Надеюсь, эта у меня последняя. Дайте угадаю: карма у меня плохая? – И ты обязательно втюхаешь мне какую-то хрень, чтобы её очистить. — Ужасная. Тебе не удастся избежать наказания за грехи. — Ох, и что же мне, бедному, делать? – Наказания за грехи? Не смешите. — Ты должен покаяться! Отдай душу и тело Господу своему. И молись пред ним о прощении. Ебать. Да это секта. — Ммм. И что же тогда произойдёт? Второе пришествие Христа, в котором Иисус лично отпустит мне грехи? – Дазаю искренне смешно с этого бреда. Он до луны был ближе, чем до религии. — Ты обретёшь спокойствие. Встав на колени пред Богом, через боль ты обретёшь спокойствие. Он встаёт, собираясь выходить из шатра. Надоело. Манипуляторы, это одно. Религиозные фанатики — совсем другое. Они больные, и искренне верят в ту чушь, что говорят. Одним словом — жалкие. А на жалких людей Дазай своё время тратить не собирается. — Помни, что все твои действия имеют последствия! Осаму уходит молча, судя по стремительно краснеющему небу, он потратил на эту ересь больше времени, чем ему казалось. Нужно найти своих. Это не составило особого труда. Отец и Ояма-сан реально находились на ближайшей лавочке. Ну, может, через лавочек пять от того места, где он оставлял их в последний раз. Ели фрукты в «стекле». Романтика. Пойдёт, помешает им что-ли. Он садится аккурат между ними, хлопая глазками и надувая губки. — А мне!? Я тоже хочу! Папа достаёт где-то сбоку свёрток и протягивает ему. В нём шпажка с нанизанными на неё виноградом, дольками яблока и клубникой в «стекле». Ояма закатывает глаза, жуя своё яблоко в карамели. День ещё не закончен. Они решают пройтись парком, возможно, найти развлечение до отъезда. Когда прямо перед ними надвое ломается один из аттракционов с пометкой Дазая «чересчур экстремальный», задавливая на смерть четырёх человек. И без него! Отец хватает его за руку и тащит к выходу, попутно звоня Акихито. Осаму смотрит в полнейшем шоке, нет, ахуе. Да как они посмели! Ребёнка с более недовольным лицом Лунапарк, наверное, не видел со времён открытия.