Сокровенное

      Гарриет всё ещё злилась. Нет, не на Дракель — хотя хотелось бы злиться именно на неё, — на себя. На то, что опять поверила в возможность помочь кому-то открыть глаза на «слона в комнате». На то, что вновь наступила на те же грабли. На то, что было правда больно вспоминать сцену с бала. Хотелось, чтобы всё вернулось к той шаткой неопределенности, витавшей всё это время между ними. Но слишком поздно.       Слишком явный интерес в обе стороны. Слишком эмоциональный побег и поцелуй. Всё между ними слишком.       Вещи неаккуратным комком запихивались в сумку. Футболки, шорты, спортивные бра и разная мелочёвка по типу резинок и бинтов, всё без разбору. Надо было отвлечь себя хоть чем-то, и сборы вещей в лагерь стали идеальным вариантом. Выбросить старые носки — выбросить из головы переживания. Затолкать и спрятать в полотенцах пачку сигарет — закрыть глаза на собственное буйство эмоций.       Становилось легче дышать.       Нужно было дать себе больше времени на переваривание горькой правды — гомофобные люди не всегда латентные. Уже дважды ставила на одно и то же, и дважды прогорела. И те слова, что говорили в поддержку Панси и Дафна, теперь ощущались насмешкой.       В комнату, похожую на свалку из-за разбросанных вещей, вошёл Сириус. В руках его были две кружки с чаем, а на лице вселенская скорбь. Он ещё не знал всех деталей, но очень хорошо понимал свою малышку, с которой прожил всю её жизнь. А Гарриет, едва увидев его, замерла. Смиренно, поражённо. Не скрывая охватившую её обиду и грусть. — Расскажи мне всё, Сохатик.       Они сели прямо на пол, в окружении кучи вещей, прижавшись к друг другу плечами. Пальцы обхватили горячие бока пузатой чашки, а с губ сорвалось столь сокровенное: — Я её люблю, Бродяга. А она — «не лесбиянка», она нормальная.       Это признание — первое, произнесённое вслух. Словно короткий выдох перед прыжком в пропасть. И опасность его не в том, что чувства нежелательны или невзаимны; основная проблема в том, что теперь нельзя сказать, что всё это минутная слабость. Гарриет признала глубину собственной привязанности перед самой собой, и теперь глаза не закрыть.       Хотя, справедливости ради, они всегда были приоткрыты. С той самой минуты, когда Дракель разбудила её на самом первом занятии. С того самого дня, когда по случайности лёгкие пропитались яблочным ароматом её духов.       С того самого шарфа, разбившего заледенелое молчание. С простого «не мёрзни». И со смущённого румянца. — Как мне теперь делать вид, что всё нормально? — голос надломился, — Она ведь поцеловала меня. Я дала ей пространство, чтобы сбежать, сделать вид, что ничего не было. А она всё равно осталась и даже пошла со мной на бал. Зачем? Почему?       И такой болью были пропитаны эти слова, что у Сириуса перехватило дыхание. Он уже успел забыть, насколько же сильны бывают чувства; даже расставание с Джинни Гарриет пережила легче, ведь тогда они были малы и кроме как экспериментом происходящее нельзя было назвать. Сейчас же… Сейчас всё было кристально ясно и чисто. — Сохатик, ты должна понять, что для некоторых людей признаться миру, да даже признаться самой себе в том, что тянет к «не тому» полу, сродни тяжелейшему греху, — подбирая слова, заговорил крёстный. Гарриет лишь бездумно смотрела в одну точку, почти не реагируя на вполне разумные слова, — и, возможно, твоя принцесса просто не готова… — «Моя» принцесса, — Гарриет скривилась и сделала глоток, будто чай мог смыть горечь этих слов, — просто слишком идеальная папина принцесса и не готова отказаться от наследства великой и могучей семьи Малфоев ради неправильной любви, — последние слова она ядовито выплюнула. Сириус замер. — Ты сказала Малфой? — Да. Я разве тебе не говорила фамилию Дракель раньше? — растерянно отозвалась она, недоуменно сдвигая брови. — Нет, я бы запомнил… — в голосе крёстного проскользнула непонятная интонация, но прежде чем Гарриет поняла, в чём дело, он переключил тему. — Тебе стоит развеяться. До сборов ещё есть время, может поедешь в небольшое путешествие? И Рона с собой возьми, думаю он будет рад побыть подальше от нотаций Молли.       Они некоторое время помолчали, и тишину между ними нарушал только ритмичный стук дождевых капель по оконному стеклу и медитативное тиканье настенных часов. — Да, наверное ты прав, — наконец, заговорила Гарриет. Уже не так отчаянно, но не скрывая оставшейся на дне голоса горечи. — Чем быстрее выброшу происходящее из головы, тем быстрее переболею и вернусь к обычной жизни, — она уткнулась лицом в мужское плечо, пахнущее привычным одеколоном с ноткой табака. Её охватило иррациональное, но такое правильное спокойствие. — Спасибо, что ты у меня есть. — И тебе спасибо, что ты со мной, — Сириус поцеловал крестницу в макушку. — Ты со всем справишься.       Чай в их руках давно остыл.

***

      Дракель не могла найти в себе силы встать с кровати. Тобиас приходил позвать к завтраку, но она лишь отмахнулась. В голове крутились последние брошенные Гарриет слова — «я поняла». А что она поняла? Что Дракель трусиха? Или поверила в эту, вымученно выдавленную под взглядом отца, ложь? Как она может понять, что нет ничего страшнее потери семьи?       Дракель осеклась. Пронёсшаяся мысль была тошнотворной; как можно было позволить себе вообще задаться таким вопросом? Кто-кто, а Гарриет явно лучше многих знает, что такое жить без семьи. Но… Но ведь это разное. Потерять семью и всю жизнь провести без них отличается от того, как теряется семья в осознанном возрасте. Разве нет? Мог ли кто-нибудь вообще понять эти внутренние моральные метания?       Хотелось позвонить Панси, попросить приехать, поговорить. Подруга ведь никогда не бросала её ни в горе, ни в радости; смогла бы помочь и с возникшим у Дракель кризисом. Или, быть может, привела бы в чувства и помогла отвлечься, отказаться от сомнительных желаний в душе ради ясного будущего.       В комнату едва слышно постучались, но даже этот глухой звук напугал до дрожи. Заглянула матушка, почему-то несмело замершая на пороге; бледная, измученная, будто не спала всю ночь. — Дочь, можно? — Да, конечно, входи, — натянув слабую улыбку, отозвалась Дракель, усаживаясь на краю кровати. — Ты устала? Плохо спалось?       Нарцисса покачала головой, медленно приблизилась и присела рядом. Пожевала губы, совсем как перед каждым «серьёзным» разговором. Дракель сжала лежащий на коленях плед, боясь услышать обвинения. Фантазии уже подкидывали картины того, как сейчас тишину сотрясёт длинная тирада о том, что «опозорила», что «не достойна», что… — Прости меня. — Да, я… — уже готовая соглашаться с каждым обвинением, она осеклась. — Что?.. — Прости меня, — повторила Нарцисса и взяла в свои руки холодные ладони дочери, мягко сжав их, — всё из-за меня, — наверное, отразившееся на лице Дракель удивление было слишком явным, ведь матушка затараторила, пряча взгляд, — мы поехали на бал, потому что я так решила. Видела твой восторг и предвкушение, подумала, что это хороший шанс показать Люциусу, что ты можешь и самостоятельно выбрать себе партию. Ты никогда даже взглядом не проявляла интерес к другим… девушкам, — на этом моменте она споткнулась, но перевела дух и продолжила, — поэтому я подумала, что тебе наконец-то понравился какой-то мальчик. И поэтому в этом году мы приехали… — Подожди, мам, — Дракель сжала руки матери в ответ, прерывая всё более сумбурную речь, — ты ни в чём не виновата. Просто я позволила себе… Ошибиться… — Это не ошибка, родная, — Нарцисса покачала головой. Было видно, что разговор даётся ей с трудом. — То, что ты слышала от нас всё это время… На тему гомосексуальных отношений… Вот что было ошибкой.       Между ними повисла тишина, прерываемая лишь шумом грохочущего сердца в ушах. Страх, всё это время сковывающий тело, стал отступать, позволяя вырваться другим эмоциям — горло сдавило от сдерживаемых слёз. Дракель охватила мелкая дрожь, которую она попыталась скрыть, сжавшись, зажмурившись. Ей хотелось одновременно и кричать до сотрясения стен, и исчезнуть, лишь бы не видеть матушку — всегда сильную, уверенную, статную, — сломленной и виноватой. Вместо этого прошептала: — А отец?.. — Я поговорила с ним, — впервые за разговор Нарцисса посмотрела на лицо Дракель, и что-то в её душе дрогнуло. Она впервые видела свою дочь такой сломленной, такой болезненно открытой. Но врать сейчас было бы очередной ошибкой. — Ему… сложно это принять. Но он не будет тебе мешать, я не позволю.       Поверить в это было трудно, корёжили мысли, что это такая проверка. Что если сейчас согласится, войдёт Люциус и с презрением потребует, чтобы она убиралась из дома. Но в глубине души теплилась надежда, хотелось обманутся, хотелось выпустить из груди сдерживаемые рыдания и пожаловаться. Совсем как в детстве. Только вместо «мне не дали любимую игрушку» теперь звучало: — Я всё испортила, мам, — Дракель вытянула ладони из рук Нарциссы и уткнулась в них, пытаясь не задумываться о том, что говорит, — мне уже неважно, примете ли вы меня, или нет. Меня в первую очередь не примет она. Я обманула её доверие, назвала ненормальной посреди всей толпы… — Она поймёт… — Нет, ты не понимаешь, — лицо её искажает кривая улыбка, игнорируя сорвавшиеся с ресниц слёзы, — я настолько испугалась вашего неодобрения, что одним словом обесценила всё, что происходило между нами. Я подарила ей свой первый поцелуй, мам. Сама потянулась, сама поцеловала, а затем заявила, что «нормальная».       Послышался тихий щелчок — открылась дверь, и в комнату вошёл Люциус. Но, вопреки ожиданиям, он не выглядел злым или разочарованным. Скорее усталым. Нарцисса напряглась, а Дракель в мгновение почему-то расслабилась. Ей стало так плевать на то, что он может сказать; вслух было выложено всё самое сокровенное, хранившееся в сердце. А дальше… Дальше решение только на их совести. — Дочь… — голос отца был скрипучим, будто он так долго молчал, что забыл, как это — говорить. Но затем он словно вспомнил, кем является, натянул ту самую, «деловую», маску и посмотрел прямо в её заплаканные глаза, — мне… потребуется время, чтобы принять эту досадную… — Нарцисса бросила на него взгляд, — точнее, эту новую часть тебя. Не буду врать, вчера я повёл себя несколько резче, чем должен был, но это моя ошибка. Был слишком… удивлён. Но ты должна помнить об одном — ты Малфой. А Малфои всегда получают то, что хотят.       Дракель молчала, просто слушала сбивчивую, явно смущённую речь отца и ловила себя на дереализации. Она словно в один момент оказалась в какой-то параллельной реальности, где родители, что всю её осознанную жизнь кривили губы, слыша хотя бы упоминания не-гетеросексуальных людей, будто остались дурным сном. Родители стояли перед ней и извинялись за то, что… Заранее не сказали «мы примем тебя любой»? Где-то под рёбрами возникло щекочущее чувство зарождающегося горького смеха. — Спасибо… — это всё, на что хватило сил. Голос совсем перестал слушаться, заблокированный собравшимся в горле комом.       На плечо опустилась рука отца, а на колени — матушки. И почему-то стало легче дышать.

***

      Гарриет сидела за рулём, бездумно ведя машину за горизонт. У них не было плана, не было маршрута и не было цели. Всё, что они знали — в субботу отбытие в спортивный лагерь, а значит у них максимум пять дней на это мини-путешествие, где спутником служило радио, солнце и ветер.       Рон сидел на переднем сидении, Гермиона дремала, с минимальным удобством устроившись на задних — подушкой ей служила собственная куртка. Как оказалось, пока Гарриет носилась со своими «радужными делами» (так их окрестил друг), они не теряли времени даром. Симпатия, вспыхнувшая на той самой вечеринке, развивалась стремительно; пригласить её с собой показалось вполне логичным. Да и втроём было явно веселее, чем вдвоём. — О, тут по пути будет Блэкпул, курорт на берегу моря, — Рон крутил в телефоне не очень чёткую фотографию карты, — можем там денёк погулять. Там есть двухэтажные трамваи, прикинь. — Поехали, — даже не задумываясь, кивнула Гарриет, — скажешь, где свернуть. — Ещё не скоро, мы только Манчестер проехали.       Они затихли, слушая незатейливую, едва слышно играющую музыку. Иногда молчание помогало понять друг друга лучше, чем слова; проносящиеся мимо пейзажи успокаивали нервы, помогая отвлечься от разъедающих изнутри мыслей. Лишь изредка Рон нарушал молчание коротким «направо» или «налево».       К тому моменту, когда их неторопливая поездка завершилась у дверей блэкпульского отеля, вечерело. Кучевые облака в небе старинного городка сияли сине-алым переливом заката, а воздух дышал солёной морской водой. Гермиона, поменявшаяся местами с парнем примерно за полчаса до прибытия, вылезла с переднего сидения, поравнялась с подругой и, шумно вдохнув, восхищенно улыбнулась: — Тут так хорошо. Свободно.       Они оплатили два номера (Гарриет открестилась от перспективы спать в одном пространстве с этими голубками) и приняли решение прогуляться. Милая девушка на ресепшене подсказала, что на набережной есть отличные ресторанчики с местными морепродуктами, и туда они и отправились. Песок под их ногами успел немного просохнуть после очередного дождя, но местами встречались мелкие лужи, отражающие в себе заходящее солнце. Идущие чуть впереди Рон с Гермионой иногда оборачивались на плетущуюся за ними Гарриет, но с разговорами не навязывались, и этого было достаточно. Главное, что не одна.       На улицах было до странного пустынно, словно город вымер перед их приездом; но постепенно вдоль дорожек включились фонари, поднялся тихий гул разговоров — как оказалось, в честь прошедшего вчера Дня Подарков здесь проводили небольшую барахолку по обмену полученных сувениров. — Интересно, а нам можно поучаствовать? — Гермиона заинтересовано смотрела в сторону шатких палаток. — Пойдем, посмотрим, — с готовностью кивнул Рон и утянул девушек в сторону толпы.       Местные были рады туристам, подтвердив, что можно выкупить любую приглянувшуюся вещь за символические три пенсо; они рассматривали столы, выбирая небольшие подарки для близких и полезные мелочи для себя. Не раз рука Гарриет тянулась к красивым винтажным зеркалам или гребням, что так хорошо подошли бы Дракель, но одёргивалась. Она приехала сюда отвлечься и отдохнуть, и всё равно продолжала цепляться за вещи, напоминающие о ней.       Однако остановиться от покупки белоснежной ленты Гарриет не смогла. Тонкая, нежная полоска атласа с отделкой из рукодельного кружева оказалась в руке раньше, чем голова успела передумать; сердце сжалось, а затем медленно, в ритм прибою, застучало в ушах. Почему же обязательно нужно забыть? Бежать? Она ни в чём не виновата, а почему-то перегорает и оборачивается, словно совершила ошибку.       Вдох-выдох. Тяжело. — Красивая лента, — тихо прокомментировала Гермиона, не потратившая и цента (Рон заблаговременно заменил кошелёк в её руках на свой), — ты её для?.. — Для себя взяла, — слишком быстро. Слишком явно лживо. Рука с покупкой спряталась в кармане. — Я устала, пойдем обратно? — Но мы не поели… — попытался было воспротивиться Рон, но после тычка локтем от девушки сдулся, — да, пойдем.       Катарсис был почти достигнут; жаль, что сопровождался он треском собственного «я».