As Long as My Heart Still Beats or The Path of the Dragon/Пока мое сердце еще бьется, или Путь дракона

16:01 /Галактическое стандартное время/ – Отдаленная планета Вермис-33 Завывал ветер, громкий и дикий. Мои уставшие, пустые карие глаза жадно посмотрели на влажную, потрескавшуюся землю под грязными серыми ботинками. В трещинах радиоактивной почвы, тусклой с красноватым отливом, шевельнулось что-то зеленое — бледный росток, похожий на маленькое чудо, которое посмело родиться в этом проклятом мире. Теперь мы, последние уцелевшие после атаки Странников, стояли, как тот ветер — заблудившиеся, рассеянные — среди бесконечных радиационно-красных развалин. Красное небо над нами дрожало. Словно мерцание свечи, готовой погаснуть на ветру, оно швыряло багровые облака влево и вправо. Казалось, оно готово было разбиться вдребезги и обрушиться на наши головы. Пепел медленно падал с небес на землю. Мир погрузился в хаос. Воздух был тяжелым, вязким, с кисловатым вкусом — дышать приходилось с усилием, как будто сама планета отказывалась пускать чужаков в свои легкие. Даже без похоронной церемонии сама атмосфера Вермис-33 истощала смертью. Оранжевая листва, влажная после короткого, но яростного кислотного дождя, кружилась на ветру, оседая на белом мраморе — еще чистом. Камень только что был установлен и выглядел чужим в этом унылом пейзаже: слишком ярким, слишком новым, слишком живым. Я бездумно уставилася на ближайшую статую.  Каменный ангел нависал над безымянной могилой. Его крылья были покрыты мхом, а лицо, едва различимое под плотно закрывающими его спорогонами Funaria hygrometrica с зелено-коричневыми капсулами, выражало выражение вечной, безнадежной печали. Как будто он знал все.  Он был хранителем памяти, свидетелем боли — молчаливым напоминанием о том, что все когда-то заканчивается. Похороны проходили по военному протоколу — несмотря на спешку, хаос и критическое состояние колонии. Это казалось способом сохранить последние остатки порядка, дисциплины и человечности. Те, кто мог, пришли в черных мундирах: одни в полном военном обмундировании, другие с черными повязками поверх серых, поношенных гимнастерках. Все стояли в шеренге, неестественно прямо — как будто от этого зависела их честь. Даже раненые поднимались на ноги.  Они знали, что за командира, который пожертвовал собой, чтобы спасти их, они должны были выстоять. Мои руки задрожали — не только от холода, но и от усталости. От тяжести осознания того, что все это было на самом деле. Жар моего тела больше не доходил до кончиков пальцев. Холод казался более глубоким, чем физический — как будто что-то внутри меня тоже остыло. Я поспешно спрятала дрожащие пальцы в просторные карманы своего черного плаща — тонкого, почти невесомого, но теплого, как будто он был сшит из самого тумана этой умирающей планеты. И именно в этот момент появился Сайлас. Я тут же прикусила внутреннюю сторону щеки до боли, стараясь не выдавать своего раздражения. Хотя это было видно по моему лицу. Мне всегда было искренне противно видеть, как он стоит рядом со мной — как всегда, дерзкий, самодовольный, с глазами цвета кровавого рубина, как будто прожигающими меня насквозь. Сегодня он снова был в черном. Темная рубашка, слегка расстегнутая на воротнике. Темно-синий галстук, надетый так, как будто его затянули в спешке. Узкие брюки с низкой посадкой, которые, казалось, были сшиты в соответствии с его самодовольным эго. Из правого кармана его штанов свисала тонкая серебряная цепочка, ритмично покачивающаяся при каждом шаге. А его лакированные туфли — с ярко-красной подошвой, словно оставляющие за собой кровавый след — стали финальным штрихом к этому абсурдному ансамблю. Слишком странно для сегодняшнего дня. И совершенно не к месту. Он остановился передо мной, рядом с Тиной. Что-то в моем теле напряглось до предела. Медленный, тлеющий огонь вспыхнул у меня в груди. Гнев — едкий, как радиоактивный пепел — начал подниматься, дюйм за дюймом, к моему горлу. Я все еще не простила его за то, что произошло. Сайлас знал.  Он знал, что их экипаж на борту  «Завесы Авроры», флагмана класса «Авангард», вот-вот столкнется со Странниками — существами из темной материи, вырывающимися из искривленного пространства и уничтожающими все на своем пути. И что он в итоге сделал? Он улетел. Просто исчез в глубоком космосе, спрятавшись за пожатием плеч дежурного: «У меня есть другие дела. Вы и сами разберетесь со странниками. Я поморщилася, на языке у меня был острый металлический привкус. Ублюдок. Хладнокровный, бездушный ублюдок. Впереди лежал гроб. Холодный и металлический, он был обтянут тканью — черно-голубим флагом с гербом нашего экспедиционного флота.  Стилизованная звезда, пронзающая тьму — символ надежды. До недавнего времени этот флаг гордо развевался над капитанским мостиком. Теперь же он лежал неподвижно, как тот, кто первым поднял его — и всегда держал его выше всего остального. Зи Лоран. Командир. Герой. Человек, за которым мы следовали. Отряд «Сигма-9» — или то, что от него осталось — стоял первым. Каждый подошел к гробу, положив на его поверхность ладонь. При каждом прикосновении сбоку активировался голосовой модуль — приглушенный сигнал, кратковременное свечение, и сообщение сохранялось. Прощальные слова. Последний голос живого, обращенный к умершим. И каждое послание несло свою боль. Свою историю.  Я услышала, как один из них дрожащим голосом прошептал: — Командор... Извините, что мы не смогли вернуть Вас домой. Рядом с гробом был установлен проекционный маяк, транслирующий фрагменты их миссий.  Там был он — Зи Лоран — в полном вооружении, ведущий отряд, стоящий перед звездными вратами. Затем появился еще один кадр — редкая улыбка, пойманная на камеру после удачной операции. И последний клип - его суровое лицо, говорящее: «Если я умру, пусть это будет ради других». Он был нашей каменной опорой. Спокойный голос в сердце паники. Даже когда корабль разрывался на части, даже когда заканчивались боеприпасы и кислород — он стоял прямо, как будто всегда знал, как нас вытащить. А теперь — тишина. Бездна, где не было ни приказа, ни приказа, ни даже взгляда, который мог бы удержать от нарастающей волны паники. Я машинально сжала подол плаща.  И вдруг вспомнила. Однажды, когда мы были одни в поврежденном шлюзе, он сказал мне, даже не глядя: «Страх — это не слабость. Слабость – это позволить страху остановить вас». Тогда я только кивала, не совсем понимая, почему эти слова так важны. Теперь же, я слишком хорошо все понимала. Тишину нарушил тихий женский смех. — Даже на похоронах ты выглядишь так, будто тебе скучно. Повернув голову, я увидела, как Тина подошла к Сайлусу и кокетливо коснулась его руки. Острая боль расцвела в груди, как будто ребра прогнулись внутрь. Воздух замерз в легких. Дышать стало труднее — как будто мое собственное тело внезапно забыло, как это делать. Пыль с этой проклятой планеты, достаточно мелкая, чтобы просачиваться сквозь любую ткань, впивалась в мою кожу, как иглы. Но я не двигалася.  Я стояла на месте. Я не могла сейчас поддаваться на эти жалкие провокации. Но, боже, как мне хотелось. — Я просто не люблю выступления, — сухо ответил Сайлас, не глядя ни на меня, ни на Тину. Я замерла, застигнутая врасплох.  Сегодня его голос звучал по-другому — мягче, чем обычно, без привычной для меня издёвки. — Я думала, ты не любишь ответственность, — прошептала Тина. Ее голос понизился, стал почти интимным, когда она встала на цыпочки и наклонилась ближе, касаясь губами его бледной, безжизненной кожи у уха. Внезапно Сайлас дернулся, словно обожженный. Его красные глаза, мерцающие слезами, готовыми вот-вот пролиться, пылали отвращением. — Довольно, — прошипел он сквозь стиснутые зубы и решительно шагнул вперед к гробу. Тина, на лице которой была смесь страха и разочарования, поспешно схватила его за руку в отчаянной попытке остановить его. Но Сайлас грубо оттолкнул ее, обнажив свои белые острые зубы в знак предупреждения. — Исчезни. Только тогда я заметила, что его руки тоже дрожат. Слегка. Почти незаметно.  Но они дрожали. Он стоял у гроба, опустив голову, как будто боялся, что при взгляде вверх что-то выскользнет наружу.  На его лице — холодном и сдержанном, как всегда — теперь было что-то еще. Что-то сырое. Боль. Сдержанная. Упорно скрытая. Внезапная волна гнева, до этого захлестнувшая меня, теперь стекала куда-то глубоко в душе. Она превратилась во что-то острое, грустное и жгучее. Сайлас тоже страдал. Впервые с тех пор, как я здесь, я пожалела, что не подошла к нему тогда, ещё до его отъезда. Что не спросила, почему он летел в Глубокий космос. Даже сейчас, наблюдая за тем, как его широкая спина быстро отдаляется, я не могла заставить себя остановить его. И теперь, казалось, этот вопрос висел между нами — навсегда запечатленный в тишине, окутывавшей гроб командира.