Последняя песня

И теперь ей хотелось по-настоящему узнать вкус любви, полной грудью вдохнуть ее аромат, погрузиться в нее до головокружения.

Колин Маккалоу

Поющие в терновнике.

Леон очнулся от тянущей боли. Глаза не сразу смогли открыться, но, когда он ощутил прикосновение к животу, резко втянул воздух. Попытался подняться, но твердая рука остановила его. — Не вставай. Дай мне закончить перевязку. Этот голос. Ее голос. Он заставил себя еще крепче сжать веки. Последние секунды перед сном пролетели перед глазами — ее губы на его. Дыхание, что заканчивалось, но откуда-то он брал силы целовать вновь и вновь. Но главное, что он помнил, — ее нежелание. Злость. Боль и отчаяние. Она не хотела. Он заставил. Сделал то, что множество раз обещал не делать, глядя на самого себя в отражение. Сколько лет он держался? Сколько раз боролся с собой, шел на охоту, находил других, лишь бы не вредить ей. А теперь — все разрушил. То самое важное в его жизни, что питало. Заставляло сердце биться. Заставляло вставать. — Встать сможешь? Леон кивнул, не найдя смелости ответить. Осторожно, отводя старательно взгляды, сел. Едва не завалился назад, но ее рука помогла удержаться. Даже несмотря на то, что произошло, на то, что он натворил, она протянула руку. Леон открыл глаза. И встретился с мертвым взглядом. Даже в тени синевы не пряталось нечто, что он так любил выглядывать, считая себя особенным. Ведь только он мог узнать тайное. А теперь? — Ударилась? — спросил, как всегда, буднично. С легкой издевкой. — Да, — сухое. Бух. Бух. Бух. Раньше бы рассказала, огрызнулась. Ответила. Сейчас тишина и безразличие. Но он так легко не сдастся. Он что-нибудь придумает. Сделает вид, что не помнит. Забыл. Что угодно, лишь бы вернуть. — Куда идем? —В другую комнату. Здесь неудобно. — Какая забота, — скривился Леон. — Можно даже подумать, что… Он замолчал, встречая стену отчуждения. Весь ее вид кричал, чтобы он просто заткнулся и не смел говорить. Бух. Бух. Бух. — Фаяз просыпался уже несколько раз. Мало бодрствует, но идет на поправку. — Идет на поправку, значит. — Он шел медленно, пробуя на вкус боль. Оказалось лучше, чем он думал. — Скоро вернемся домой. Заживем, как прежде. Да, Елена? Внутри все кипело. Ответа не было. Они зашли в другую комнату. Здесь стояла кровать. Уже застеленная. Стол, пустая напольная полка и стул. Елена уложила его на кровать. Проверила пульс, осмотрела. — Сейчас принесу поесть. Ее не было пятнадцать минут, но это казалось самым долгим и бесконечным в его жизни. Мысли кружились. Вина гончей собакой откусывала кусок за куском. Он не должен был этого делать! Идиот! Ненормальный! Псих! Почему он не такой, как другие? Почему не мог твердо сказать, чего хотел? Что мог дать?! Леона до боли знобило. Закушенная щека изнутри кровила. Он никогда не будет, как другие. Дмитрия — вот ее идеал. Сильный, волевой, светлый. Леон же — чернь, воронка, тянущая на дно. Что-то доброе он всегда превращал в падаль. Что-то хорошее в уродство. Когда Леон считал, что умрет и не проснется, то захотел, чтобы она знала, сколько значит для него. Как сильно он тянулся к ней, насколько глубоки его чувства. Но вместо этого только показал, насколько он зол изнутри, насколько безобразен. Двери открылись, но Леон не пошевелился. Стул рядом скрипнул. — Ешь. — Не хочу. В прошлом она бы стала угрожать, заставила бы сделать по-своему. Потому что знала, что это правильно. Сейчас же просто встала. Громко стукнула тарелкой по столу и подошла к двери. — Если я для тебя по-настоящему что-то значу, — едко заговорила Елена, хлыстом ударяя Леона по груди, — то сделай для меня хоть что-то. А затем вышла. Леон посмотрел на дверь. Эта потерянность… Утаскивала вглубь. Ему хотелось подняться, догнать — объяснить. Но он не мог пошевелиться. Внутри все палило. Сжигало остатки живого. Он взял ложку. Съел все. Лег обратно и отвернулся. Прошли часы. Минутная стрелка бежала, Леон лежал на кровати и смотрел в стену. Он словно уснул, не понимая, зачем просыпаться. Что ему делать? Вернуться в «Сибирь», а потом? Что потом? Ничего. Так зачем же вставать? Зачем двигаться? Жить? Дышать? Дверь жалобно скрипнула. Гостья вошла тихой поступью. Вечер сгустился, но закатные лучи все еще проникали в маленькое окошко, ярко выделяя голубые глаза. Взгляд — опасного хищника. В нем нет ни любви, ни сострадания. Ни желания, ни просьб. Только дикость и жажда понять. Так смотрит зверь, прежде чем умертвить. Так себя чувствует волк, прежде чем прокусить хребет. Походка — перед прыжком. В руках нет оружия, но она вся словно заточенный клинок, готовая оборвать нити жизни прямо сейчас. Воздух уплотнился, и Леон не выдержал. Он повернулся, встречаясь с ней взглядом. — Елена? — Ты все уничтожил. Леон моргнул, сжимая кулаки. Он старался держаться непроницаемости. Удавалось плохо. — Нас. Меня. Себя. Ты хотел этого? Он только и мог, что смотреть. Слова? Потерялись. И даже если бы смог, что он сказал бы? Что любил? Когда любят, не убивают. Что хочет быть с ней? Когда хотят, делают, а не принуждают. Все, что он хотел, извратилось. И виной тому он сам. — Молчишь? А ведь тогда ты нашел, что сказать. — Слова пропитаны ядом, обидой и презрением, что убивало в Леоне клетку за клеткой. — Знаешь, зачем я пришла? Она подошла ближе. Шаг за шагом. К нему? И впервые Леон не хотел, чтобы она приближалась. Не держись он так крепко за край кровати — уже бы сбежал. Ее пальцы грубо схватили за подбородок. Заставили покориться и смотреть прямо в глаза. Ничтожные сантиметры разделяли их лица, но они были так далеки друг от друга. — Я хочу понять, что это значит, Леон. — Елена, — успел сказать он. Прежде чем она вцепилась в него губами. Она стояла над ним, держала в своих руках. А Леон всеми силами пытался отстраниться. Тогда же она крепче давила ногтями, оставляя на коже кровавые борозды. Но Леон оттолкнул ее руки. — Нет! — бросил, глядя на нее снизу вверх. Но ее это не остановило. Вновь беря в свою хватку, до боли закусила его губу, заставляя открыться. — Хватит! Но Елена не слышала. Она брала, что хотела. Леон не хотел отдавать. Он отталкивал ее, уводил лицо, не давал приближаться. Поцелуй не приносил наслаждение. Ему становилось тошно. От себя. От нее. Он просто хотел все закончить. Стереть себе память. И ей. — Я сказал: хватит! Леон поднялся и резко оттолкнул ее. Он тяжело дышал. Елена застыла у стены. Вновь ледяная, спокойная. Неподвижная. — Зачем? — судорожно спросил Леон. Его губы подрагивали, глаза выражали столько боли, что казалось, человек выдержать столько не может. Он и не мог. — Зачем? Зачем? Зачем? Вновь и вновь вопрос, скрывающийся с губ. Сначала шепотом, но с каждым разом все громче. Но Елена не отвечала, молча ждала. Она знала, что будет. Знала, через что придется пройти. И раз такова цена, Елена заплатит. Леон отвернулся, оперся руками на стол, смотря на старую уродливую древесину. Трещины расползались, пряча в себе гниль прошедших годов. Две капли упали, надеясь очистить, но только больше принося грязь. — Зачем? — повторил шепотом, глядя, как соль впитывалась и исчезала. — Зачем? Терпкая горечь в душе отравляла. Она ползла, ползла, стягивая горло. Удавка на шее мешала вдохнуть. Его колотило. Дрожь прошла по ногам, выше до сердца, спустилась к рукам… Бух. Бух. Бух. Леон ударил. Стол скрипнул, выдержав первый натиск. Второй уже нет. — Зачем?! — уже крикнул, когда все разбилось вдребезги. Прямо как он. Столешница разломилась на две половины. Леон доломал ее ногой, не замечая щепы, что летела во все стороны. — За что ты так со мной? Он оторвал ножку и разбил шкаф. Дверцы накренились, и тогда Леон навалился всем телом. С глухим рыком все полетело на пол. Он схватил дверцу и швырнул в стену, совсем не заботясь куда. — Зачем?! Дыхание стало таким горячим, что захотелось кричать. Словно не слышал сам себя и свой крик. Леон подхватил стул и швырнул прямо в окно. А затем развернулся. Елена стояла — чертова статуя! Когда он так злился, когда сходил с ума, она просто оцепенело смотрела вперед! Леон стремительно пошел к ней. Замер всего в сантиметре, а затем ударил кулаками о стену. Рядом с ее головой. Первый удар, второй. Он бил и бил. Рассчитывал напугать. Елена подняла взгляд, что стрелой пробил легкие. Леон застыл, завороженный. В них стояла влага, смешавшись с синевой обиды. Злость отпустила, уступая стыду. Каждый раз, как он надеялся сделать все верно и правильно, Леон все ломал. Выходил из себя, злился. И каждый раз жалел. Он устало выдохнул и положил голову ей на макушку, оставляя руки застыть. Веки закрылись, впитывая такую нереальную, невозможную, отравляющую близость. — Зачем ты это делаешь? — он потерся лбом об нее. — Зачем усугубляешь? Дыхание звучало все громче и чаще. — Чего ты добиваешься, Елена? Он наклонился вбок, ведя носом по волосам. — Я же не смогу остановиться. Очертил линию скул, все также не открывая глаза. — Я потеряю себя. Губами прижался к щеке. — И ты меня не найдешь. Спустился к шее, чувствуя ускоренный пульс. —Ты ведь этого и хочешь, да? Чтобы сорвался, показал всего себя? — слова выходили на выдохе, хрипло. — Чтобы показал, на что я способен? Наконец, он открыл глаза, глядя на нее из-под ресниц опьянено. Почти потерянно. А затем упал на колени. Задрал голову. — Этого? Мелькнула ли жизнь? Он уже не понимал. Все стиралось. Мир блек, оставляя лишь ее взгляд. — Всего меня. Ладони легли ему на плечи. Они дрожали. Чертовски дрожали. Но Леон не ощущал, проваливаясь в такую темную пропасть, где света уже никогда не будет видно. И только два голубых огонька удерживали его. — Скажи, что хочешь. Скажи. Скажи, что не будешь жалеть. Он стоял перед ней на коленях. Смотрел прямо в глаза. Даже так доставал до груди, и ей оставалось только немного наклонить голову. — Покажи. Не просьба. Приказ. В глазах Леона вспыхнуло. Он быстро поднялся и припал к ее губам. Больше не будет по правилам. Леон поглощал ее всю, забирал всю до конца. Губы двигались быстро, зло. Сминая, терзая, не давая вздохнуть. Руки схватили за волосы, больно сжали, но затем отпустили. Зубы кусали, принося ни то боль, ни то дикие разряды по телу. Он шумно вдыхал между поцелуями, а потом вновь нападал. Языки сплетались, играя войну, где победителя нет. Он подхватил ее, резко подняв и прижав своим телом к стене. Ладонь грубо схватила футболку и с силой рванула, разрывая ткань, что полетела прочь. Чертовы бинты мешали добраться до цели, поэтому, щепая за кожу, он стянул их вниз. Держа ее всего одной рукой, Леон укусил за ключицу. Затем залечил языком. Ниже к груди, к возбужденным соскам. Втянул один в рот, рыча от удовольствия. Вторая рука пальцами сжимала грудь, оставляя кровавые борозды. Он ликовал. Смаковал. Леон взлетел в грозовые облака, где молния горячим разрядом била в позвоночник и затормаживала сердце, но лишь для того, чтобы то запустилось вновь. Кожа под руками нежная, почти что бархатная. Такая, какую он представлял. Он стиснул ладонь, губами щипая за грудь. Кожа треснула, словно сорванная. Голова улетала туда, где властвовала лишь плоть. Но где-то за туманом сознания, что желало быть услышанным. Оно кричало, просило прислушаться, остановиться. Леон отгонял, всеми силами цепляясь за свою реальность. Не хотел прекращать. Хотел только продлить. И вновь стук в подсознании. И громкое «стой», сказанное самому себе. Леон замер. Поднял взгляд. А затем отшатнулся, отскакивая на несколько шагов. Его затрясло, вкус желчи скрутил желудок, едва не выворачиваясь. Елена — его Елена. Та, что он обещал защищать. Елена — его семья. Елена — что спасла. Елена — что убивала. Елена, Елена, Елена. Стояла в слезах. Губы закусаны в кровь, лишь бы удержать рвущуюся боль. Некогда сильная и опасная, теперь — его творение, стояла в красных истерзанных пятнах. Синяки уже расцветали — столь сильным был урон — темными пятнами расплескались по телу. Вся шея и грудь, руки и плечи. Все, за что он держался. Везде только боль. Леон покачал головой. Отвернулся, чувствуя, как губы дрожат. Вновь качнулся, ощущая, как реальность превратилась в туман. Леон упал на кровать, закрывая лицо, не в силах смотреть на нее. Елена же выпрямилась. Стянула бинты, негодную футболку скинула на пол. Развязала штаны. Не морщась, нагая перешагнула через обломки. Пошла прямо к нему. Вечер уже наступил. Солнце скрылось, и их очертания утопали в тени. Леон не смел поднять глаз. Не смел прикоснуться. Елена не хотела сдаваться. Подошла ближе, мягко — на удивление самой себе — отвела руки. Подняла подбородок — тоже не резко. Не дала размышлений, только поцеловала. В этот раз по-другому. По-новому. Давая шанс. — Не надо, — почти умоляюще попросил он. — Я не могу держать себя. Он резко схватил за руки, больно стискивая ладони. И горячо зашептал. — Я не такой, как другие. Иначе я не могу. — Я и не просила. Она оседлала его. Рукой потянулась к ширинке. Леон шумно выдохнул ей в губы. Глаза нашли капельки пота на ее коже. Когда ладонь сомкнулась вокруг его плоти, вновь ощутил, что теряет себя. Но теперь — не вернется. Уже никогда. Елена хотела взять верх в этой игре. Но не знала, с кем вступила в схватку. Он успел, хватаясь за последнюю каплю осознанности, произнести: — Прости. А потом подхватил ее, переворачивая. Вжал животом в кровать. Грубо поднял под бедра. Всем телом навалился сверху, внимательно глазами впиваясь в лицо. И вошел, не жалея. Губы поймали стон, не желая делить ее больше ни с кем. Только его. Только. ЕГО! Каждый толчок он ловил губами. Язык всасывал и покусывал, не давая и звуку вырваться на свободу. Грубо и быстро, как будто пытаясь насытить ее целиком. Будто владея каждой клеточкой, всеми частицами. Он выходил, а потом снова, вбиваясь, наполнял всем собой. Вторая рука скользнула под живот, повела ниже, нажимая нужную точку и безжалостно вырисовывая круги, Леон стал впитывать в себя все большее наслаждения. Ее голова вжималась в подушку, колени разведены. Одна ладонь между ее ног, второй он держал шею, чуть приподнял, больно кусая губу. И с силой потянул ее на встречу с собой. Он топил ее в своей власти, в своих желаниях. Терзал, одновременно даря запредельное удовольствие. Кусал до следов. Лишал дыхания и тут же дарил его. Доводил до истомы и тут же наказывал за каждый изданный звук. Леон отдавал всего себя, делал то, на что она откликалась. И когда она взорвалась, когда ее тело задрожало в его руках, Леон ощутил, как его самого накрывает. Движения стали рваными, острыми. Такими, что приносят больше агонии, чем удовольствия. Но он не мог остановиться, эгоистично питая самого себя. И когда пик был достигнут, выскользнул, ненавидя, что не смог продержаться больше, и семенем залил ее спину. Лбом упал в ее волосы, слушая, как Елена тяжело дышала. Глазами обвел мокрое тело. Внутри он был пуст, но и странно наполнен. Он не мог описать то, что чувствовал. Не мог даже слова сказать. Вместо этого осторожно поднялся, схватил порванную футболку и осторожно обтер спину Елены. Она уже прикрыла глаза, размеренно сопя. Он опустился рядом, долго любуясь точечным профилем. И не заметил, как сон утянул его вглубь.