Последняя песня

Забылась боль, забылась святая церковь, забылся бог.

Колин Маккалоу

Поющие в терновнике.

Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Неправильное. Нет! Лучше всего в этом мире Елена умела скрывать боль. Скрывать всю себя. Утаскивать существо в темный ящик, закрывая множеством цепей, лишая возможности выбраться на поверхность. Лучше всего в этом мире Елена умела притворяться. Делать вид, что ей все равно. Выглядеть безразличной. Сухой. Лучше всего в этом мире Елена знала цену. Всему. Множества раз она ставила на кон все. Чужие жизни. Свои. Жизни близких. Елена играла в бога и всегда побеждала. Ей не было равного противника. Кроме себя самой. Елена ненавидела неопределенность. Ей всегда нужно расставлять все по полкам. Иметь возможность точного выбора, когда все карты на столе. Тот поцелуй, то, что было до — многое изменило. Елена еще не осознавала до конца, насколько и в какую сторону, но уже принимала последствия всех разрушений. Но она не боялась. Как и всегда шла навстречу чудовищам, зная, что и там станет лучшей. Никакой зверь не способен напугать монстра. И вновь она поставила все. Себя. И Леона. Лучшего времени не существует. Каждый их день — бесконечная битва. Ты против смерти. Смерть против тебя. Непонятки сжигали, заставляли душу метаться. И Елена решила. Она вышла навстречу бездне, глядела в самую чернь. Две бесконечные ямы, средь которых тусклые, серые точки, привлекающие к себе жертву. Заставляли забыться за показной невинностью. Леон обнажился. Не душой, но всей своей тьмой, что жила и властвовала в нем. Бездна раскрыла объятия. Елена шагнула. И ее накрыло с головой. Втянуло в самую глубь, протаскивая по самым страшным углам. Заставили испытать самое худшее, показали кошмары. В этом и было уродство. Не было чести. Не было… ничего. Лишь грубость и жажда обладать. Показать. Заявить. Подчинить. Она могла остановить, но не стала. Не захотела. Впитывая худшее, желая понять. Ведь это… Леон. Леон, что всегда первым тянул руку. Леон, что сражался за нее. Леон, что был рядом. Леон, что никогда не сдавался. Всегда первый идущий насмерть, готовый отдать жизнь — за нее. Леон потерянный. Леон сломанный. Леон, плачущий в ночи, зовущий маму. Леон, что первое время спал на полу рядом с ее кроватью, потому что боялся. Леон, которому она принесла раскладушку. Леон, которого она учила. Леон, которого она кормила. Леон, которого она сопровождала в новом кошмарном мире. Леон, чьи раны она зашивала, боясь, что следующий раз будет фатальным. Леон, к которому неважно в каком состоянии она тянула руку. Леон, который всегда шел ей навстречу. Ее Леон. Казалось бы, ответ на поверхности. Но Елена отчего-то внутри ощущала лишь пустоту. Когда он уснул, она тихо выскользнула, натянув первую попавшуюся футболку явно не по размеру. Открыв дверь, бросила взгляд на него, но не остановилась. Замерла у стены. Попыталась нырнуть вглубь и отыскать страх. Не нашла. Она спускалась по лестнице, чувствуя, как тянуло тело. Как плохо случались руки и ноги. Шаг за шагом разделяя их еще больше, но не могла иначе. Ночь манила. Елена открыла дверь, прикрыв глаза и вдыхая запах темени. В голове пронеслись сотни образов. Серые глаза и стоящие слезы. Жестокие руки, что боялись отпустить. Опасные поцелуи на грани боли, скользящие на отчаянии. — Подышать вышла? Елена распахнула глаза. На ступенях сидел Фаяз, облокотившись на перила. Он смотрел на нее. Спокойно, рассудительно. Оценивал. — А ты? — Да с вами поспишь, — он усмехнулся. — Моя нежная психика не готова выдерживать такое. Ну, садись. Елена не двигалась, смотря на Фаяза. Голова вдруг закружилась. Отчего-то та часть Елены, что все томно спала в крошечном светлом уголке сознания, вдруг подняла голову, разлепив крошечные глаза. Елена села, слушая скрип старого дома. Высоко плыла луна. Еще немного, и она скроется, уступая место жизни. Может, и Елена вместе с днем оживет? Пролетела сова. Шумно ухнула. — И… как? Фаяз задавал этот вопрос не от праздного любопытства. Совсем нет. Он чувствовал странную ответственность за этих двоих. Словно шкодливые дети, росшие на глазах, они занимали важную часть в его сердце. Еще встречая их тогда… Фаяз стал называть их «своими». Всегда у него было такое чертово доброе сердце. И сейчас оно кричало: «что-то не то!» — Эй, чего молчишь? Даже кричать не будешь? А как же: «Не лезь не в свое дело, Фаяз?! Иди следи за своей калекой, Фаяз?!» Говоря, внимательно следил за реакцией, что ему совсем не нравилась. Иногда кажется, будто тело рвется. Не снаружи, словно настырный зуд. Нет. По-другому. Оно начинается изнутри, ширясь и ширясь воздушным шаром. Сначала боль берет начало в животе, ползет выше, охватывает грудь. Тянет во все стороны. И тебе хочется лишь одного: крепче вцепиться в себя. Удержать. Хочется взяться за волосы, когтями вести по лицу, лишь бы сбросить ужасное чувство. Но ты не справляешься. По лицу Елены прошла рябь. Сломанным механизмом медленно повернулась к нему. Не понимая, что с ней не так, несколько раз моргнула, ощущая влажные дорожки, катящиеся по щекам и шее. Фаязу не нужно было слов. Не нужно разрешений. Он молча, так сильно, но при этом бесконечно нежно, притянул ее к себе, кутая, закрывая от мира. Пряча от боли и страха. Елена хотела сопротивляться, хотела его оттолкнуть. Только вот руки-предатели вцепились в ворот футболки. Губы-изменщики не сдержали первого всхлипа, что пронесся над тишиной леса. Елена плакала. По-настоящему. Как не плакала уже давно. Так, как хотела забыть. Ведь слезы всегда напоминали ей о самом страшном. О смерти отца, о Миле, об Айзеке… Но слабость тем и опасна — она ждет лучшего случая, чтобы напасть. Фаяз верным другом раскачивал на руках, гладил рукам по волосам, пытаясь не успокоить — ведь то не поможет, а быть верной платиной, что выдержит все натиски. Он просто ждал, давая Елене то, в чем она нуждалась. Когда плач немного стих, он спросил, ненавидя себя за этот вопрос, но в то же время до боли желая узнать. — Ты… ты не хотела? — Он крепко зажмурился, страшась услышать ответ. Но даже если произнесенное будет кошмарно, Фаяз накажет преступника. Защит семью. — Все… не так, — хриплым, сорванным голосом проговорила она. Фаяз судорожно выдохнул, но все еще злился. Елена же не могла объяснить. Она плакала не от ужаса. Не от горя. Елена скорбела. Глубоко, остро и зло. По тому, что утеряно. По тому, что никогда не вернуть. Ее не страшила ни злость, ни кошмары. Но все было… — Не так, — произнесла она вслух, выхватывая глазами лунный силуэт. — Я не хотела… так. Фаяз, — откровение стремилось на свободу, желая быть услышанным, — я так устала от… боли. Больше она ничего не сказала. Фаяз все понял без слов. — Я прострелю ему ногу, хорошо? — Елена сжала крепче руки. — Чтобы ты не печалилась, сама покажешь куда. Чтобы быстрее зажило. Хорошо? Елена вновь всхлипнула. И ночь бы была их единственным другом и слушателем. Она бы унесла все тайны и похоронила в рассветных лучах. Она бы спрятала все, что произнесли в каплях утренней росы, утаила бы боль, укачивая в кронах деревьев. Если бы не Леон, что стоял с другой стороны стены, замерев. Прижимаясь затылком к тонким стенам домишки, он впитывал каждое слово, каждый сорванный плач. Его глаза были широко распахнуты, устремлены в одну точку. Сердце горело. Или уже догорало? Душа умирала с каждой минутой быстрей. Только пепел на пустоте. И бесконечный вопрос: «Что же я натворил?» Может быть… Может быть, он бы что-то придумал. Сказал. Или, черт возьми, сделал! Но… но… Послышался гул. Сначала далекий, потом все протяжней. Фаяз поднялся, не отпуская Елену, но та уже сама отошла. Первым порывом было найти Леона. Разбудить, защитить, убежать. Когда она обернулась, оторопела. В проеме стоял Леон. Смотрел на нее — словно видел впервые. В глазах двоих отражения друг друга и бесконечная, беспредельная пустота. Им бы шагнуть навстречу, но оба стояли. — Пришла, — засмеялся Фаяз, глядя в небо. — Идиотка. Далекой точкой, что стремительно приближалась, оказался боевой вертолет. Огромные лопасти привлекали всех обитателей, но ей было плевать. Лишь бы быстрее добраться. Фаяз спустился с порога, улыбаясь широкой счастливой улыбкой. Вертолет приземлился на поляну, боковые двери открылись, сразу же переворачивая пулемет в сторону леса. Она скинула наушники, резво выпрыгнула из кабины. Огляделась, находя глазами его. А потом двинулась навстречу, быстрыми, хромыми движениями. Иванна уверенно шла к нему, капли не демонстрируя радости, которой лучился Фаяз, все еще слабо идя к ней навстречу. И чем меньше было между ними расстояние, тем быстрее они перебирали ногами. Они не просто вцепились, они врезались в друг друга на скорости. Фаяз прижался к ней, приподнял и закружил. Тело все еще болело, но он не мог отказать себе в этом. Иванна же уткнулась ему в шею, грозно стуча кулаками ему по спине, совсем не заботясь, что он был ранен. — ТЫ! Ты сломал моего сверчка! — Кричала она ему в шею. — Ты будешь всю жизнь отрабатывать! Всю жизнь! — Я тоже скучал, моя. Тоже. И делал все, чтобы вернуться к тебе. — Ненавижу! Лучше бы ты не просыпался! Надо было оставить тебя здесь! Но сама опустила руки, крепко прижимая к себе. Затем отстранилась, наконец вставая на ногу. Но Фаяз не отпускал, крепко держа за талию, и продолжал улыбаться. — Смеешься?! — Она стиснула ладонями его лицо и стукнулась своим лбом о его, замирая в этой позе. — Я тебе этого не забуду, Фаяз! — Все хорошо, Ива. Все хорошо.