Последняя песня

С того дня, когда в красной от заходящего солнца пыли на джиленбоунском вокзале он опустился на колени и взял её за плечи, он всегда был в её мыслях — и если даже она никогда больше, до самой смерти, его не увидит, её последняя мысль на краю могилы будет о нём, о Ральфе. Как это страшно, что один-единственный человек так много значит, так много в себе воплощает.

Колин Маккалоу

Поющие в терновнике.

Последний месяц лета заканчивался невыносимо долго. Осенние листья сметались вокруг, усыпая дождями и пронзительным холодом. Наступила зима. Холодная, долгая и кошмарная. К концу подходил февраль. Леон ненавидел этот месяц. Ему казалось, что его ненавидят все. Интересно, как там она?.. Сначала Леон, оставшись впервые за все года один, потерялся. Он бы бросился прямо за ней, но… Это не значит, что я готова отказаться. От тебя. Но только если ты согласишься подождать. Меня. И Леон ждал. Первый месяц он приходил к ее дому каждый день. Но она не возвращалась. Его настроение скакало от жалости к самому себе до жгучей ненависти к ней. Она бросила его! Оставила здесь! Разве они не обещали всегда следовать друг за другом! Но раз таков ее выбор — уйти, пусть идет! Пусть катится к чертям, пусть ее сожрут по дороге! Пусть никогда не возвращается! А еще лучше пусть найдет своего командира и упадет ему в ноги! Когда такие мысли одолевали его, Леон выходил в зону А-2 и не выходил, пока не вычищал один из участков. Он решил отдаться судьбе. Пусть будет, что будет. Если ему суждено умереть — он умрет. Суждено жить — выживет. Обычно ему никто не препятствовал. Леон никогда не видел, как внимательно за ним следили несколько пар глаз. С Фаязом они долго не шли на примирение. Леон — потому что никогда не придет на заклание. Фаяз — потому что не считал себя виноватым. И только когда Иванне достало слушать вечные жалобы своего напарника, она заставила Фаяза отправить за Леоном в А-2 и уже разобраться! Но, конечно же, Фаяз заупрямился. И даже грозная пушка Иванны, которая улеглась между ними на стол, нисколько не напугала его. Тогда глава «Сибири» по-настоящему рассвирепела и под громкий хохот непобежденного Фаяза зашаркала прочь. Впрочем, смеяться тот перестал, когда трое силовиков притащили Леона. Тот сопротивлялся, одному проткнул ногу широким лезвием, что прятал в рукавицах, но те даже глазом не повели, а только забросили его в комнату. Двери закрывались, и Фаяз успел заметить довольное выражение лица Иванны. Эти двое сидели в разных углах, сохраняя молчание целых два часа, пока Фаяз не буркнул что-то о том, что Леон не мужчина, а Леон — что-то о том, что у него хотя бы хватило смелости сдвинуться с мертвой точки, а не десятилетиями смотреть, как твою девушку имеют другие. И тогда они подрались. Бранные слова летели в обе стороны, кровь открашивала стены. Оба могли причинить друг другу настоящие увечья, но оба сдерживались. Когда сил не осталось, Фаяз отошел и сел на тот же стул. Леон тяжело вздохнул и сел на стул рядом. — От нее… нет вестей? — Вытирая рукавом кровь с лица, спросил он. — Ива мне не говорит, — Фаяз попытался сфокусироваться, но заплывший глаз не давал, — боится, что я все тебе выдам. Леон усмехнулся. — Будто бы ты стал. Фаяз не ответил, к стыду отмечая, что, скорее всего, он бы раскрыл ему пару деталей. — Я бы на твоем месте радовался, Леон. Ты — есть ты. Мы все это знаем. Но,может быть, за это время ты сможешь немного подлатать себя? — Не все в этом мире чинится, Фаяз! — Но какие-то болты можно подкрутить. С того дня они выходили на многие вылазки вместе, подхватывая за собой и Романа с Фадеем. У Леона появилась команда. Какая-то непонятная, но своя. Он мог чем-то поделиться, что-то они видели сами, а что-то продолжали скрывать. Но Леон ощутил с момента ее ухода, что он не один. Что он больше не тот сломанный мальчик, которым остался без нее. Одним из самых значительных шагов стало его решение бросить охоту. Он и не смотрел на других с того раза, но, когда он уверенно заключил для себя этот вывод, ощутил нечто похожее на надежду. Однако не все может быть так просто. Когда он ощущал дикий прилив сил, когда чувствовал потребность в новых картинках, уходил на А-2. А через несколько месяцев перешел на А-1. Зацикленность обострялась, но вымещалась на зараженных. Леону было необходимо изучать новые и новые способы убийства зараженных. В какой-то момент его маниакальная одержимость настолько стала масштабной, но что Фаяз стал переживать за друга. А потом пришел к лучшему решению. Отныне Леон не был его рядовиком. Теперь тот перешел в корпус разработок. Их задачей было совершенствование и создание новых видов оружия и испытаний. Леон был благодарен, но не прекращал выходить на зоны. Даже когда горизонт застелила пурга, Леон не переставал ждать. Множества раз он порывался пойти за ней. Найти ее любым способом. Но оставался. Он пообещал. А еще он боялся, что найдет ее не одну. Каждые несколько дней он приходил в домик. Убирал. Стряхивал пыль. Зимой приносил дрова, будто хозяйка могла вернуться в любую секунду. Сегодня он вновь вышел на охоту. В руках он держал арбалет с шоковыми стрелами. Они должны поражать сразу несколько, а затем жалить. Он был несовершенен и работал только на близком расстоянии, но Леону до безумия хотелось его опробовать. Но почему-то, словно почуяв опасность, зараженные ускальзывали от него. Но через несколько часов хождения Леон наконец-то набрел на очаг. Арбалет он выкинул быстро, перейдя на мачете. Один против восемнадцати. Или двадцати? Он не успел считать, просто рубил и рубил. Леон больше не боялся смерти, ведь его никто не ждал. Он больше не хотел скорее вернуться домой. Поэтому просто бил и бил, пока последний зараженный не свалился на мерзлую землю. Леон остановился. Его колотило. Руки спазмировали, ноги гудели. Кажется, он вывихнул руку. Но было плевать. Он задрал голову, подставляя лицо снегу. Те впитывались в кровавую кожу и таяли, стекая к снегу. Тот окрашивался красным. А Леон все стоял, прикрыв глаза. На душе было так пусто. Так спокойно. Так хорошо. Может, остаться вечной статуей здесь? Никуда не идти. Не возвращаться. Он вздохнул, решая найти еще парочку обреченных, когда пикнула рация. Сигнал ловил слабо, поэтому, кроме непонятного бубнежа, Леон ничего не расслышал. Он закатил глаза, желая проигнорировать, но все же поплелся в сторону Аванпоста. Он шел нехотя, едва передвигая ногами. Сигнал становился все лучше. А потом он услышал? — Синица Л-52?! Сука! Синица Л-52! Синица, в рот тебя еби Л-52!!! — И я рад тебя слышать, Фаяз. — Леон усмехнулся. — Наконец-то! Где ты шлялся?! Я битый час пытаюсь до тебя достучаться! — Гулял. — Ты идиот, Леон. Быстрее сюда! — Заткнись, Фаяз! — послышалось из рации. Голос принадлежал Иванне. — Заткнись или я тебя убью! Леон остановился, крепче сжимая рацию. Он еще ничего не услышал, но сердце в груди сделало кульбит. — Ф-фаяз? — Леон, быстрее сюда! Ай! Не кидайся в меня чашкой, сумасшедшая! — Ничего не говори ему! — вновь послышалась Иванна. — Это не наше дело! — Фаяз, черт возьми, что происходит?! — Леон. Она вернулась. Большего и не требовалось. Леон побежал. Вмиг стерлись все долгие месяцы, вся злость испарилась. Он перебирал ногами так быстро, как только умел. Перед глазами неслись картинки. Их картинки. Весь длинный и бесконечный путь. Самое страшное, самое лучшее, самое худшее. Елена смешная, неловкая, вся в слезах. Леон обиженный, злой и с нелепыми шутками. Елена обезумившая, Елена — чудовище, Елена жестокая. Леон — командир «Дельты», не жалевший ни женщин, ни мужчин, убивающий даже не глядя. Елена, обещавшая защищать. Елена, просившая помощи. Леон при смерти. Леон на пике безумия. И наконец Елена — его. Пусть и недолго. Пусть и неправильно. Но его. Доверчивая, злая, знойная, боявшаяся. И сейчас он бежал, не жалея сил. Бежал и понимал, что будет бежать всегда. Будет бежать бесконечно. Какие бы трудности и препятствия их ни разделяли, сколько бы месяцев и лет, сколько километров — Леон все пройдет. Ради нее. С ней. За ней. Так уж сложилось, что два самых страшных чудовища не готовы отпускать друг друга. Готовы терзать, убивать и любить. Как умели. Насколько могли. Отчаянно, рьяно и зло. Так, как никто не любит. Так, как никто не поймет. Каждый раз прыгая в пропасть, крепко держась за руки и не зная, чье безумие в этот раз возьмет верх. Чьи руки будут приносить им страдания, чьи слова ранят в самое сердце. Но неважно что, неважно когда… Леон будет бежать. Ворота были открыты. Все знали — Леон Улаев возвращался домой.

-ˋˏ✄┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈┈

Леон замер у двери, тяжело дыша. Он всегда врывался без звука, но сейчас… Застыл. Горячий пар окутывал щеки, мороз проникал в легкие. Леон стоял. Осторожно, невыносимо медленно поднял руку. Постучал. — К черту! С размаха выбил дверь. Та стукнулась о стену. Мороз забежал в комнату, остро лизнув едва высохшее тело. Ярко горел огонь, согревая и прогоняя зиму. Елена подпрыгнула, явно не ожидая. И обернулась, широко распахнув глаза. Леон сделал шаг, закрыл дверь, не смея даже моргать. Снова остановился. — Я стучал. Она мягко — так нежно — улыбнулась, лишая его воздуха. — Я же не слышу. Смешок сорвался с его губ, но он плотно их сжал. Позволил себе жадно очертить немного изменившуюся фигуру. Она похудела, стояла в тонкой кофте и легких штанах, явно не успев достать нужных вещей. Волосы отрасли до поясницы. Скулы чуть заточились. Леон пытался поймать все изменения, что он не смог застать. Всегда ли были эта легкая паутинка морщинок под глазами? Или они только появились? А синяки под глазами всегда были такими темными или она просто устала. — Я была у мамы. — Она не оправдывалась, но считала нужным сказать. — Соня так выросла. Алиса похорошела. Они ждут. Тебя. Но Леон не слышал, все звуки исчезли, он видел перед собой только голубые глаза. — Ты грязный, — вновь заговорила Елена. — У меня осталась вода. И никакой реакции. Тогда Елена — сначала несмело, но с каждым шагом все тверже — подошла к нему. Леон только смотрел. Казалось, даже не моргал. Не брезгуя, она взяла грязную кровавую ладонь, переплела пальцы. Повела следом. Леон легко подчинился. Сапоги оставляли следы. Она завела его в небольшую душевую. Начала расшнуровывать комбинезон. Если бы Леон мог хоть как-то обрабатывать информацию, он ощутил бы, как дрожат ее руки. Как глаза внимательно вглядываются в него. Как дергались уголки губ. Смотря ему в глаза, скинула куртку. Потянула футболку — Леон поддался. Она осмотрела новые шрамы, внутренне мгновенно вспыхивая, насколько те были неаккуратными и кривыми. Видя, что он не реагировал ни на какие слова, нахмурилась. Затем вздохнула и разделась сама. Опустилась, снимая с него штаны. Вновь поднялась, игнорируя все остальное, помимо серых вопрошающих, таких искрящих болью глаз. Толкнула его под напор. Повернула кран. Их двоих окатило водой. Чужая кровь ручейками сливалась с Леона. Вода мочила кожу Елены, покрывая ту мурашками. В какой-то момент Леон не выдержал и просто прижал ее к себе, закрывая, вбирая в себя руками. Он только и мог, что стоять и дышать, чувствовать ее горячее тело рядом со своим. Елена что-то говорила, что-то шептал он. Все слилось в одно: Ты должен был научиться жить без меня. А я без тебя. Я так скучал. Я хотела к тебе. Я нуждался в тебе. Каждый день был пыткой, я рвалась, но держалась. Прости меня, Леон. Прости меня, Елена. Вода стала холодной. Он первым опомнился. Вышел, так и не отпуская ее руки. Взял полотенце и тщательно вытер ее. Его ничто не волновало, кроме голубых глаз. Вывел в комнату, скинул с дивана плед, расстелив его перед печкой. Усадил Елену и сел сам. Они разглядывали друг друга в плясе огня. Слова — лишние. Движения — ненужные. Оба обнаженные. И не только телом. Их колени соприкасались. И чем дольше они смотрели — тем плотнее становился воздух. Первой не выдержала Елена. Она, будто боясь напугать дикого зверя, залезла к нему на колени. Остановилась. Смотрела на него сверху вниз. Пальцы потянулись к его лицу, провели по щекам, а потом больно ущипнули за губу. Леон усмехнулся, но дрожащие уголки губ не давали держать долгой улыбку. — Я не могу обещать тебе, что у меня все получиться, — заговорил он. — Но я буду пытаться. Но вдруг я однажды… вновь причиню тебе боль? Огненные искорки танцевали в его глазах, делая их невероятно волшебными. — Однажды я могу убить тебя, Леон. Мы оба это знаем. Ты отвернешься от меня? — Никогда. — Как и я. Слеза скатилась по его щеке. Елена поймала ее губами. Одну. Вторую. Третью. И наконец, их поцелуй стал соленым. Неспешным и рваным. Таким… другим. Леон никогда не занимался любовью, но сейчас, когда его слезы мешались с ширящимся чувством в груди, когда он ощутил ее на себе. Себя в ней. Когда поцелуи неспешно покрывали шею, он вдруг осознал, что чувствует именно это. Любовь. Елена же знала силу любви. Но никогда не думала, что ее зачатки прямо сейчас начнут прорастать в ней, оплетая израненную, чернеющую душу. И что все это будет принадлежать Леону. Движение глаза в глаза. Неспешные, осторожные. Ненадолго. Оба ненасытные. Как два ярких костра, что сражались друг с другом за право — кто опалит сильней. Опухшие губы, израненная кожа. Зубы кусали, ногти царапали спину. Леон поднимал и опускал Елену, но на каждый слишком громкий выдох, на каждый слишком громкий стон — замирал. Чем злил Елену, распаляя ее еще больше. — Не бойся, Леон. Я не стеклянная. — А мне кажется, ты самое хрупкое создание в мире. Тогда она опрокинула его на спину. Леон зашипел. Елена усмехнулась. Она сама задала темп. Показывала. Леон стискивал кожу, цепляясь за алеющие следы. За каждый щипок он извинялся поцелуем. За каждый укус — зализывал рану. Он держал Елену на тонкой грани безумия и наслаждения. И когда движения утратили четкость, когда стоны обоих стали глухими, когда сознание вновь уступило — они обнажили свои уродливые черные души, встречаясь с тем злом, что жило и никуда не уходило. Два чудовища в мире.