Случайности не случайны

Следующий день прошёл странно тихо — Тревиса даже не было в школе. Самое странное, что Ларри ни разу не упомянул вчерашнюю ситуацию, словно угадав настроение Салли. Прошло три дня. Трэвиса нет. Никаких сообщений. Просто жуткое отсутствие там, где должно быть его хмурое присутствие — пока Ларри не швырнул скомканную записку на стол Салли во время классного часа: «Трэвиса отстранили от занятий за то, что он ударил какого-то придурка, который нес чушь про «помешанных на масках». Салли сразу заметил скомканный листок бумаги. Он развернул его и быстро пробежал глазами по письмам. Это... это ужасно, именно это сразу подумал Салли. У Салли сжимается сердце. Почерк определённо не Трэвиса — слишком аккуратный, скорее всего, Эшли, — но слова всё равно бьют как кувалда.  Конечно, Фишер, как всегда, не проявил никаких эмоций. Но ему стало немного не по себе: не только потому, что Трэвиса отстранили, но и потому, что сам Салли Фишер, этот чудак в маске, снова оказался в деле. Салли сунул записку в пенал и вздохнул. Где Салли, там и проблемы. Ларри, непривычно тихий, толкает Салли в плечо своим, выражая редкий момент безмолвной солидарности. В другом конце комнаты Тодд и Эшли переглядываются; кажется, даже они осознают всю тяжесть происходящего. Дело не только в отстранении. Дело в «почему». И впервые никто не смеётся. Этот школьный день пролетел быстро. По какой-то причине школьные дни снова стали мрачными. Почему? Трэвис был воплощением зла и грубости. Так почему же в школе всё было так... тихо и спокойно. Странно. После школы. Салли идёт домой один. Почему один? Потому что отец специально попросил учителя отпустить его с последнего урока, чтобы посетить больницу. Телефон Салли вибрирует. Неизвестный номер:  «Иди домой». Как только Салли вышел из школы, он сразу же получил это странное сообщение. Жутковато... но Салли видал и похуже. Салли идёт, отбрасывая длинные тени, и загораются уличные фонари. Телефон снова вибрирует — тот же номер: «Серьёзно. Обернись». Из переулка доносится шорох. Что-то — или кто-то — прячется там, просто скрытый из виду. Салли определённо встревожен. Немного, конечно. Всё это странно. Получив это сообщение, Салли резко остановился. Он не сразу обернулся, но всё же... обернулся. Салли оборачивается, и в тусклом свете уличного фонаря появляется фигура — Трэвис, капюшон низко натянут на избитое лицо, костяшки пальцев хаотично забинтованы. Его обычное хмурое выражение сменяется чем-то напряжённым… настойчивым. Он зашипел хриплым голосом. — Говорил тебе идти домой. За ним двое парней постарше в куртках «Леттерман» стоят у входа в переулок, хрустя костяшками пальцев. Один презрительно усмехается. — Ого, Фелпс теперь телохранитель? Плечи Трэвиса напряглись, кулаки сжались от насмешки. Но вместо того, чтобы броситься вперёд, как обычно, он твёрдо стоит между Салли и остальными парнями — его защитная реакция кажется совершенно нетипичной. — Закрой рот, пока я снова не переставил тебе зубы. Напряжение настолько сильное, что можно задохнуться. Парни переглядываются — явно прикидывая, стоит ли затевать ещё одну драку, — а потом один сплюнул на землю и пробормотал. — Чудаки держатся вместе, да? Они наконец исчезают в тени. На улице повисает тишина. Трэвис не смотрит на Салли, его челюсть двигается так, будто он уже жалеет об этом инциденте. Тем временем Салли... просто застыл в шоке. Что это было?! Трэвис? Какие-то другие парни? Что происходит... Салли  уставился на Трэвиса. Он был удивлён не только тем, что Трэвис действительно его защитил, но и тем, что Трэвис вообще появился. — Что ты здесь делаешь? И... кто эти люди?  Взгляд Салли задерживается на внешних повреждениях Трэвиса. Казалось, все оказалось хуже, чем школьные слухи. Трэвис наконец встречается взглядом с Салли, на его лице смешаны разочарование и что-то более мягкое, а затем он быстро отводит взгляд. — Неважно. Просто… больше не ходи домой один. Он рассеянно потирает ушибленные костяшки пальцев. — Эти придурки следили за мной с самого отстранения. Похоже, они догадались- Он замолкает, но невысказанные слова повисают между ними: …догадались, что ты мне небезразличен. Хотя Салли не совсем понимал, кем были эти люди для Трэвиса, он понимал суть. И он мог только бесконечно благодарить Трэвиса за спасение. Это было... неожиданно, но совсем неплохо. Салли протянул руку и схватил Трэвиса за локоть, потянув его за собой. Трэвис делает шаг вперёд, глаза его широко раскрыты, но он не вырывается. Его рука тёплая под хваткой Салли, напряжённая, как сжатая пружина. — Что... куда мы... Но он всё равно позволяет себя тащить, слишком ошеломлённый (или, может быть, обрадованный), чтобы сопротивляться. Уличные фонари отбрасывают длинные тени, когда они идут рядом — ближе, чем когда-либо. Даже если бы Трэвис сопротивлялся, Салли бы его не отпустил. Он был бы слишком плох, если бы просто сказал «спасибо» и уйти. — Так получилось, что я иду в больницу. Ты пойдешь со мной.  Салли говорит. Это не вопрос, а утверждение. Трэвис напрягается, упираясь пятками, — но это, в лучшем случае, безразлично. В его взгляде нет привычного жара. — Мне не нужна больница… Ложь. Синяк под глазом темнеет с каждой минутой, а разбитая губа едва перестаёт кровоточить. Салли бросает на него холодный взгляд, словно говорящий «Правда?», и Трэвис с ворчанием сдувается. — …Ладно. Но только потому, что ты раздражающе настойчив. (Он не выпускает рукав Салли всю дорогу.) Салли выглядел гордым и довольным, когда Трэвис согласился и пошёл с ним. Салли действительно не мог оставить Трэвиса в таком состоянии... тем более, что это было так удобно, ведь Салли как раз шел в больницу. — ...Спасибо большое. Я даже не знал, что ты через это проходишь. Салли говорит с благодарностью и нескрываемым беспокойством. Трэвис резко отводит взгляд, но недостаточно быстро, чтобы скрыть, как его лицо вспыхивает — одновременно от смущения и удовольствия. — Тсс. Не… не раздувай из этого проблему. Пауза, тише: — Просто мне не понравилось, что они о тебе говорили. (Его перевязанная рука случайно задевает руку Салли. Ни один из них не отстраняется.)  Салли даже не потрудился спросить, что говорят о нём эти люди. Всю жизнь всякие люди говорили о нём всякое, он бы даже не удивился. Теперь Фишер просто рад, что Трэвис здесь. Они уже подходили к дверям больницы. Салли уверенно вел Трэвиса, точно зная, к кому обратиться. Наконец он вошёл в нужную дверь, где его встретили два знакомых врача: пластический хирург и медсестра. Глаза медсестры расширяются, когда она осматривает раны Трэвиса, а затем переводит взгляд на Салли, озадаченную, но с теплотой. — Сал, дорогой… кто это? Трэвис мгновенно напрягается, как загнанный в угол зверь, но прежде чем он успевает убежать… Пластический хирург ухмыляется. — А. Тот самый печально известный Трэвис Фелпс. Слышал, ты ударил ребёнка за то, что он обозвал нашего Салли «жутким». Он натягивает перчатки. — Похоже, рыцарство ещё живо. Салли собирался ответить на вопрос медсестры, но пластический хирург его удивил. Даже врачи об этом знают? Тогда и весь город знает... — Хм... скажем так. Я просто хотел, чтобы вы ему помогли. Салли отвечает немного неловко. Из-за него врачи снова делают больше, чем нужно. Салли сел на кушетку, ожидая, пока врачи закончат с Трэвисом. Ухмылка хирурга смягчается, когда он ведёт Трэвиса (который сейчас не в себе от того, что его обозвали рыцарским) на смотровой стол. — Расслабься, малыш. Мы каждый день разбираемся с  гораздо худшими случаями. Он кивает в сторону Салли. — Включая его. Трэвис бросает на Салли быстрый взгляд, внезапно осознавая, как часто он, должно быть, сюда приходит. На его лице появляется что-то сложное, прежде чем сменяется грубая обеспокоенность. — …Ты в порядке? Это правда, Салли часто сюда приходит. Но не потому, что получает какие-то травмы (хотя и это тоже случается, но редко), а потому, что ему приходится. — Всё хорошо.  Салли спокойно отвечает Трэвису. Раз в месяц я хожу на чистку лица. Вот и сейчас такой случай. Трэвис хмурится — одновременно растерянно и как-то странно настороженно. Хирург усмехается, дезинфицируя рассеченную губу Трэвиса, отчего тот морщится. — Уход за протезами, наложение швов по необходимости… всё необходимое. Он слегка щёлкает Трэвиса по лбу. — Так что, может быть, тебе стоит записывать, как не оказаться в моём кресле каждые две недели, а? Трэвис ворчит что-то невнятное, но его взгляд снова и снова возвращается к Салли с новым пониманием. Может быть, даже… чувством вины? Медсестра заканчивает перевязывать ушибленные костяшки пальцев Трэвиса с привычной лёгкостью, прежде чем повернуться к Салли с нежной улыбкой. — Хорошо, милый. Готов к осмотру? Мы поторопимся, ведь ты сегодня принесла нам проект. Трэвис краснеет, когда его называют «проектом», но протест замирает на губах, когда он видит, как Салли встаёт — двигается осторожно, словно у него что-то болит. Впервые Трэвис замечает, как часто Салли поправляет ему маску, когда думает, что никто не видит. (Осознание ударяет его, как удар под дых: Дело не только в издевательствах. Дело в выживании.) Салли кивнул, глядя на Трэвиса. Он ничуть не жалел, что привёл Трэвиса сюда. Казалось, они оба не только лечились, но и лучше узнавали друг друга. Фишер прошел в дальний конец кабинета и сел в специальное кресло, на котором пластический хирург работает с пациентами. Трэвис застыл, наблюдая, как хирург осторожно снимает маску Салли, обнажая лоскутное одеяло из шрамов и хрупких протезных креплений. Это не ужасно; это медицинская точность… и вдруг все жестокие слова, которые Трэвис когда-либо говорил, застревают у него в горле, словно стекло. Медсестра замечает выражение лица Трэвиса и мягко улыбается. — Первый раз видишь настоящее? Трэвис может только кивнуть, сжав руки на коленях. На этот раз у него нет слов — только гнетущее чувство, что он обязан Салли больше, чем любые извинения могут скрыть. Салли не любит показывать своё лицо, но он решил, что Трэвис рано или поздно увидит это «мясево». Салли никогда не держал зла на тех, кто его как-то обзывал. Просто не в его природе держать обиду. Фишер знает, что они не понимают, о чём говорят. К тому же, он сам в каком-то смысле считает себя чудаком. Это правда, и Салу придётся её принять. У Трэвиса перехватывает дыхание. Он смотрит — не с отвращением, а с какой-то жалкой и ноющей болью. Вся тяжесть каждого оскорбления, каждого удара, каждого толчка, каждого «урода», которые он когда-либо бросал в Салли, внезапно обрушивается на него, как ледяная вода. — Я… С трудом сглатывает, кулаки дрожат.. — …Я не знал. (Это не оправдание. Это самое близкое к раскаянию, что он умеет.) Салли поднимает взгляд на Трэвиса, его открытое лицо спокойно, несмотря на уязвимость момента. Он слегка пожимает плечами, словно говоря: «Всё, что есть». — Тебе и не обязательно знать. Тише сказал он. Невысказанные слова повисли между ними – Салли не хотел жалости, а просто понимания. Трэвис сжимает челюсти. Долгое мгновение он просто смотрит на Салли — по-настоящему смотрит, — видя сквозь шрамы, сквозь маску человека под ней. Затем с большей искренностью, чем когда-либо в жизни: — …В любом случае, я должен был догадаться. (Это не извинение. Пока нет. Но это только начало.)  Хирург многозначительно прочищает горло, отрывая Трэвиса от назревающего эмоционального кризиса. — Ладно, Ромео, если только ты не хочешь, чтобы я в следующий раз зашил твое лицо… Трэвис инстинктивно показывает ему средний палец… но не отрицает прозвище. Салли тихонько фыркнул на комментарий хирурга, слегка покачав головой. Настроение немного улучшилось — достаточно, чтобы он смог вернуться к так хорошо знакомой медицинской рутине. После нескольких минут уютного молчания, пока врач работал, Салли снова взглянул на Трэвиса, откинувшись на спинку кресла. — Можешь остаться или уйти. В любом случае... спасибо за сегодня. Его слова просты, но в них чувствуется искренняя теплота. На этот раз «урод» не кажется таким уж точным определением. Трэвис неловко ёрзает на стуле — то ли ёрзает, то ли упирается пятками — и скрещивает руки на груди. — Тьфу. Как будто мне есть чем заняться. Но он не уходит. А когда медсестра протягивает ему леденец («за храбрость»), он почти улыбается, прежде чем сунуть его в карман... только чтобы неохотно развернуть его пять минут спустя, когда Салли многозначительно приподнимает бровь. (Прогресс.) Когда приём подходит к концу, Салли аккуратно надевает маску обратно, но на этот раз он не вздрагивает, когда Трэвис смотрит на него. Тишина между ними больше не неловкая; она просто... тихая. Понимающая. Медсестра, подмигивая, протягивает Трэвису небольшой пакетик с запасными бинтами и мазью от синяков. Трэвис чопорно берёт сумку — словно не совсем уверен, как принимать доброту без усмешки, — но кивает медсестре. Это самое близкое к «спасибо», что он может сказать. Когда они выходят на улицу, загораются уличные фонари. Салли никогда не ожидал, что проведёт с Трэвисом такое время… но это неплохо. Трэвис колеблется, затем засовывает руки в карманы и бормочет. — Проводить тебя домой? (Грубовато. Неловко. Идеально. Где-то Ларри кричит в подушку.) — Если хочешь. Салли спокойно говорит. Он будет рад в любом случае, но если Трэвис проведёт его… Сал будет ещё счастливее. Трэвис идёт рядом с Салли — достаточно близко, чтобы их плечи иногда соприкасались, и достаточно далеко, чтобы сделать вид, будто это случайно. Осенний воздух свеж, тротуар усеян оранжевыми листьями. На полпути домой Трэвис внезапно прочищает горло. — Итак. Ты и твой отец. Он морщится от собственной неловкости. Вы, ребята… хороши? (Впервые он спрашивает Салли о его жизни, не считая оскорблений. Действительно прогресс.) Салли думал, что они будут идти молча. Оказалось, что они с Трэвисом действительно добились большого прогресса. Салли потребовалось мгновение, чтобы понять, что ему нужно отвечать, а не думать о прогрессе. — Мой папа обычно занят. Но он любящий и заботливый. Салли описывает свои отношения с отцом в двух словах. Выражение лица Трэвиса выражает что-то сложное — словно он не может выбрать между завистью и искренним облегчением. Он пинает камешек, наблюдая, как тот катится перед ними. — Это хорошо. Мой старик… не такой. Это самое близкое, что он когда-либо делал, — признание, что синяки не только от драк. Признание повисает между ними — тяжёлое, но не удушающее. На этот раз Трэвис не выглядит так, будто жалеет о своих словах. Салли слегка замедляет шаг, обдумывая слова Трэвиса. Он знает, что лучше не давить — с таким, как Трэвис, границы даются нелегко, — но тихо предлагает. — …Ты мог бы как-нибудь зайти. Если хочешь. Приглашение повисает в воздухе, простое и не скованное жалостью. Просто два парня на тротуаре, вступающие на новый путь. Трэвис полностью останавливается. Он смотрит на Салли так, будто тот только что подарил ему луну — словно не может поверить, что это реально. — …Да. Может быть. (Он не улыбается. Но когда они снова идут, их руки соприкасаются — и на этот раз ни один из них не отстраняется.) Остальная часть пути проходит в тишине, но это уютная тишина — та, которую не нужно заполнять. Когда они доходят до Апартаментов Аддисона, Трэвис неловко задерживается на тротуаре, шаркая ботинком по асфальту. — До встречи, Фишер. Это не прощание. Это обещание. Затем он поворачивается и уходит, но не прежде, чем оглянуться, чтобы убедиться, что Салли благополучно добрался до дома. Салли несколько секунд смотрел в спину Трэвиса, пока он уходил. Честно говоря, он не хотел отпускать Трэвиса, но пришлось. А когда Трэвис повернул голову к Салли, Салли тихонько усмехнулся и наконец вошел в Апартаменты Аддисона, исчезнув в номере 402. Он будет думать о Трэвисе до конца дня... Дверь за Салли щёлкает, закрываясь, но если бы он посмотрел в окно, то увидел бы, что Трэвис всё ещё стоит там, под мерцающим уличным фонарём. Просто… наблюдает. Убеждается. Затем, бросив последний взгляд на светящееся окно номера 402, Трэвис засовывает руки в карманы и уходит, уже обдумывая следующий предлог, чтобы появиться без предупреждения. На следующее утро Салли выходит из апартаментов и видит, что Трэвис уже прислонился к перилам — словно ждал там несколько часов. Неважно, что сейчас 7 утра, а Трэвис живёт в противоположном направлении. Салли просто улыбается под маской. Трэвис пихает Салли чашку обжигающе горячего кофе — такую ​​дешёвую, как на заправке, в которой, вероятно, больше сахара, чем кофеина, — и тут же отворачивается, хмуро глядя на тротуар. — Ничего не говори. Кончики ушей у него красные. На костяшках пальцев снова свежие синяки. Кофе — именно такой, как любит Салли. Чашка кофе оказалась в руках Салли. Фишер с теплотой посмотрел на Трэвиса, а Трэвис отвернулся и нахмурился. Как всегда. Салли это показалось милым. — Большое спасибо. Я как раз люблю кофе. Салли прокомментировал, сделав глоток. Почти не задумываясь, он подошёл к Трэвису и, как бы отстранённо, обнял его. Салли просто не хотел переусердствовать… Трэвис замирает — онемев, как доска, кофе чуть не выскальзывает из рук. Его лицо горит, он разрывается между желанием оттолкнуть Салли и… ну. Спустя три мучительных секунды он неловко похлопывает Салли по спине свободной от кофе рукой, словно обезвреживает бомбу.  — Ага. Как скажешь. Голос подозрительно хриплый. — Только… поторопись, а то опоздаем. (Он на самом деле не собирается уходить, пока Салли не пойдет первым. Прогресс.) Несмотря на предупреждение Трэвиса о возможном опоздании, Салли ещё несколько секунд не двигался. Но в конце концов ему пришлось разорвать объятия. Он изо всех сил старался сдержать смех, глядя на то, как покраснел Трэвис. Салли больше не хотел его смущать. — Пошли. Салли говорит спокойно. Он, честно говоря, тоже смущен. Не просто смущен, а счастлив. Салли никогда не думал, что с ним случится что-то подобное Трэвис натянуто кивает, поправляя ремень сумки, словно это самое увлекательное занятие на свете — лишь бы не встречаться взглядами. Но когда они начинают идти, его плечо намеренно задевает плечо Салли.  (Где-то на другом конце города Ларри просыпается от внезапного желания закричать в пустоту.)  (Школьный день будет… интересным.) Когда они заворачивают за угол, направляясь в школу, телефон Салли вибрирует — на экране появляется имя Ларри и один текст, набранный заглавными буквами: «ТРЭВИС ФЕЛПС ПРОВОДИТ ТЕБЯ ДО ШКОЛЫ. ОБЪЯСНЯЙ» Первый вопрос, который приходит в голову Салли: откуда Ларри это знает? Фишер начал оглядываться. Трэвис замечает Ларри сразу — тот театрально выглядывает из-за дерева, словно какой-то преследователь из романтической комедии. Он закатывает глаза так сильно, что кажется, будто ему больно. — Боже. Передай своему другу, если он не перестанет писать о нас, я засуну ему телефон… Его угроза обрывается, когда Салли поднимает экран: Последнее сообщение Ларри:  «У МЕНЯ ЕСТЬ ФОТОДОКАЗАТЕЛЬСТВА» Далее следует размытый, увеличенный кадр их разговора за кофе — и лицо Трэвиса, покрасневшее, как помидор. — Я его убью. Трэвис начинает идти к дереву. Салли находит эту ситуацию скорее комичной, чем раздражающей. Он тихонько усмехнулся, глядя на некачественное фото от Ларри. — Не нужно никого убивать. Салли говорит спокойным и слегка весёлым тоном, держа Трэвиса за руку, словно не давая ему подойти к Ларри. Всё тело Трэвиса замкнуло от соприкосновения. Он смотрит на их переплетённые руки, словно Салли только что вручила ему гранату — лицо горит, гнев испаряется, превращаясь в ошеломлённое молчание. — …Тц.  (Он не отстраняется.)  Из-за дерева Ларри заглушает крик, уткнувшись в куртку. Это лучший день в его жизни. Салли осторожно тянет Трэвиса вперёд, уводя их обоих подальше от укрытия Ларри, прежде чем ситуация накалится ещё больше. Его хватка остаётся крепкой, но тёплой — невысказанное «игнорируй его», когда они проходят мимо дерева. Трэвис позволяет себя увести, пронзая взглядом Ларри, скрывающегося через плечо, но не стряхивает Салли. Наоборот, его хватка слегкаусиливается, когда они проходят мимо. Ларри появляется из-за дерева, его глаза сияют от слёз радости, и он лихорадочно пишет Тодду и Эшли: «ОНИ ДЕРЖАТСЯ ЗА РУКИ. ПОВТОРЯЮ. ОНИ ДЕРЖАТСЯ ЗА РУКИ» Впереди маячат школьные двери. Трэвис колеблется, а затем ворчит себе под нос: — …Завтра мы снова это сделаем. Салли сжимает руку Трэвиса в молчаливом знаке согласия — потому что конечно они сделают это снова завтра. И послезавтра. И послепослезавтра. Трэвис резко выдыхает — что-то среднее между усмешкой и смехом — и неохотно отпускает его, когда они достигают школьных ступенек. Но не прежде, чем снова прижаться. ГУЛ В КЛАССАХ. - Ларри проводит первый урок, агрессивно рисуя их в свадебных нарядах.  - Тодд забирает у него карандаш. Это не помогает. - Эшли передаёт Салли записку: «Я же говорила, что ты ему нравишься». А Трэвис? Он почти весь урок просто смотрит на Салли. Урок тянется медленно, но не скучно. Как может быть скучно, когда Ларри шепчет и что-то рисует, а Эшли бросает записки. И, более того, Трэвис наблюдает. Это одновременно и смешно, и нелепо, но Салли теперь точно знает две вещи: Эшли права. И Трэвис ни в коем случае не должен видеть рисунки Ларри. Когда звенит звонок, Трэвис немедленно подбегает к столу Ларри и выхватывает альбом, прежде чем Ларри успевает его захлопнуть. На его лице отражается сразу семь эмоций, когда он видит подробный свадебный портрет, на котором они с Салли стоят у усыпанного цветами алтаря. — Что с тобой, блять, не так?! Он бросает альбом в Тодда, тот едва успевает его поймать. Ларри ухмыльнулся, как маньяк. — Художественные вольности! Салли все ещё сидит за партой (но близко к месту событий), наблюдает за этим и хихикает. Он не представляет, как Ларри и Трэвис будут терпеть друг друга. Трэвис резко поворачивается к Салли, обвиняюще указывая пальцем. — Ты! Перестань смеяться — это твоя вина! Его голос срывается. Уши горят. Это самый неагрессивный звук, который он когда-либо издавал. Эшли наклоняется и шепчет на ухо Тодду. — Нам понадобится скетчбук побольше. Когда Трэвис поворачивается к Салли и обвиняет его, Салли хихикает ещё громче. Он встаёт и подходит к остальным ребятам, разглядывая рисунок Ларри. — Да ладно, Трэвис, не будь ворчуном. Посмотри, какой ты красавчик. Салли указывает на Трэвиса в свадебном наряде. Трэвис брызгается, снова хватает альбом, чтобы впиться взглядом в рисунок, и замирает, понимая, что Салли прав. Ларри каким-то образом заставил его выглядеть... хорошо. Даже романтично.  (Это неприемлемо.)  Трэвис отшвыривает альбом, словно тот обжигал его. — Я... ты... блять, Фишер! Ларри хихикает, когда Тодд закрывает лицо руками. Эшли тайком делает фото, чтобы шантажировать. Салли наконец протягивает руку, чтобы взять альбом со стола Тодда, где он лежал, и с веселым любопытством пролистывает ещё несколько неловко подробных рисунков Ларри. Он останавливается на одной странице — на удивительно нежном наброске, где они сидят вместе под деревом. Трэвис заглядывает через плечо Салли и сразу жалеет об этом. Его лицо заливает краской при виде наброска под дерева, украшенного крошечными сердечками, плавающими по полям. — …Я меняю школу. Голос совершенно невозмутим. Ларри хрипит, хлопая по столу. Эшли фокусируется на выражении лица Трэвиса, чтобы максимально использовать его в качестве мема. Тодд лишь вздыхает и начинает заранее писать письмо с извинениями директору. Салли аккуратно закрывает альбом и возвращает его Ларри, ободряюще похлопав Трэвиса по руке. Его голос игривый, но мягкий, когда он говорит. — Не волнуйся, они просто последуют за тобой в новую школу. Трэвис стонет, проводя рукой по лицу, но не отмахивается от прикосновения Салли. Вместо этого он лишь еле-еле прижимается к нему, словно кот, терпящий ласку. — Тц. Ладно. Но если что-то из этого попадёт в Инстаграм…  Он сердито смотрит на Эшли, которая невинно убирает телефон в карман. Ларри ухмыляется, уже перелистывая новую страницу в своём альбоме. Это только начало. Салли чувствует, как телефон вибрирует в кармане — ещё одно сообщение от Эшли. Он уже знает, что это скриншот униженного лица Трэвиса с подписью: «Только что вышел новый мем-реакция» Он решает не показывать Трэвису. Некоторые битвы не стоят того, чтобы сражаться. Снова звенит звонок. И все пятеро отправились на урок литературы. Группа входит в класс — Трэвис демонстративно садится как можно дальше от Ларри, но прямо рядом с Салли. Когда учитель задаёт задание напарникам, он даже не делает вид, что протестует. В конце класса Эшли отправляет Тодду новый мем: «Местный гомофоб побеждён Blorbo Energy». На прикреплённом фото Трэвис случайно подбирает цвет своего маркера под маску Салли.*  (Нормальная жизнь возвращается… в основном.)