The Witcher

      Весть о свадьбе птицей разлетелась по королевству.        «Принц женится! Да здравствует новый король!» — трубили горны со всех сторон. Город преображался: не успел ты моргнуть — и вот уже тут и там висят красочные флажки, ремесленники создают гобелены, фигурки и прочую чепуху — лишь бы продать их и заработать денег на празднестве. Ни одна картина, ни один гобелен, ни одна скульптура не могла передать того, как красива была Вонён, и сотни красивых, но непохожих её голов виднелись из любой лавки.       Где ни проходил принц со своей будущей женой, везде горожане склоняли свои головы и обращались к Ёнджуну на «Ваше величество». Это ощущалось крайне странно: он не привык к такому обращению, и ему казалось, будто он медленно, но верно превращается в отца. Это было лишь частично правдой: да, Ёнджун занимал его пост, но не становился точной копией прошлого правителя.        Впрочем… Чхве младший был уверен, что в первое время отец будет помогать ему вести дела в королевстве и, возможно, вообще полностью возьмёт власть в свои руки — то есть продолжит править, прикрываясь за спиной сына. Он всегда считал Ёнджуна недостаточно усердным, не совсем подходящим для роли правителя, но, не владея другим отпрыском, он не мог никак передать власть другому человеку. Да даже если бы у Ёнджуна и был младший брат, то традиция перехода от отца к старшему сыну укоренилась слишком сильно, и нарушить ее значило пойти против традиций, разрушить настоящий уклад. А к чему это могло привести — никто не знал.       И Чхве был согласен с отцом: он никогда не испытывал этого трепета в груди, когда думал о том, что скоро ему быть королем. Напротив: им овладевал страх, даже ужас, когда он размышлял, сколько людей будут полагаться на него.        «Наказывая людей за каждую мелкую оплошность, не удивляйся, если потом твой замок сожгут дотла» — откликались в сердце слова Вонён.        Так каким правителем он должен быть? Милосердным и внимательным, чтобы все его любили и знали, что к нему можно обратиться по любому вопросу? Или жестоким и беспощадным, чтобы никто не посмел пойти против его правил?       Эти мысли долго мучили Ёнджуна. Что было правильным, а что могло привести его к громкому падению? Так какой путь выбрать, чтобы не ошибиться?        Неделя пролетела в сумбурных сборах и приготовлениях: огромные деньги в королевстве уходили, чтобы устранить любые неудобства в городе: сломанные постаменты чинились, дыры в дорогах выравнивались, пьяниц временно заключали в тюрьмы, чтобы они не валялись на дороге, когда родственники из другого королевства приедут на свадьбу. Ещё больше было потрачено на наряды, приготовление стола, украшение замка — всё в его стенах блистало от чистоты и красоты. Ёнджуну сшили изумительный чёрный кафтан и штаны с узором по краям из золотой нити и большими блестящими пуговицами. Для Вонён приготовили белое платье с широкими рукавами — в практически таком же выходила замуж и мама Ёнджуна. Эти рукава были отличительной особенностью невест династии Чхве. На всех свадебных портретах, которые висели в личной королевской картинной галерее, которая представляла собой длинный коридор, на стенах которого висели картины, невесты были изображены именно в такого рода платьях. Картины создавали лучшие художники королевства за огромные деньги, и это уже стало традицией — на каждую свадьбу приобретать картину новобрачных во весь рост. Эта коллекция была и правда внушительной, и по изображениям можно было разобрать целую династию, уходящую столетиями глубоко в прошлое.         Ёнджун не верил, что скоро и ему придется часами сидеть перед художником, чтобы тот запечатлел его молодое восемнадцатилетнее лицо, ещё свежее, нетронутое горестями брака и королевскими делами. Картинная галерея всегда вызывала в нём трепетное благоговение.        Чхве стоял перед картиной, запечатлевшей свадьбу его родителей. Они оба на ней были ещё молоды, а будущий принц ещё даже не был зачат. Ёнджун пригляделся к деталям. Здесь на лице отца ещё не было длинной седой бороды, лицо — гладкое, без единой морщинки, не было этого сурового выражения на лице. А ещё он улыбался — искренне, по-юному, по-настоящему.        Мама, королева, спустя столько лет почти не изменилась. Картина запечатлела ее мягкую улыбку, теплые глаза и легкий румянец на щеках. Но и сейчас рука старости не коснулась ее — разве что на ее щеках остались небольшие отметины улыбки.        Внезапно кто-то подошел сзади к Ёнджуну и положил руку ему на плечо. Он даже не вздрогнул: мягкий аромат лаванды обволакивал его и успокаивал бушующее, вечно волнующееся сердце. Ёнджун расслабился и положил голову на плечо матери. Она погладила его волосы, мягко растрепала их.        — Скоро и твой портрет будет тут висеть. — Произнеса она.       — Я не хочу, — прошептал Ёнджун, не осознавая, что он говорит. Это вырвалось само по себе, без задней мысли, и Ёнджун только сейчас осознал: он действительно не хочет. Не хочет свадьбы, не хочет этой жизни, не хочет, чтобы его нарисовали вместе с Вонён, не хочет притворяться, что любит её. Не хочет править королевством и жить в замке.       Мать вздохнула и прижала сына к себе, мягко целуя его затылок. Ее голос прозвучал как тихое сожаление, завуалированное извинение за то, в чем она не была виновата:        — Я знаю, милый. Я знаю.        — Мам… — пробормотал Ёнджун, слегка приподнимав голову для того, чтобы посмотреть на королеву. Она и правда почти не изменилась: лицо на картине почти соответствовало реальности. За восемнадцать лет она почти не состарилась, и это поражало Ёнджуна. — Скажи мне… А ты любишь папу?       Женщина посмотрела на картину стеклянным взглядом. Её руках замерла в волосах сына, переставая перебирать локоны меж пальцами. Ёнджун не мог прочитать её эмоций, не мог понять, о чём она думает. Он заметил только одно: мама больше не улыбалась. Она пристально смотрела на лицо короля на картине, но Ёнджуну казалось, будто её взгляд проникает куда-то сквозь него.        — Он мой муж, — туманно ответила она, — Конечно. Я должна его любить.        Больше Ёнджун вопросов не задавал. Он знал, что «должна любить» и «люблю» — это разные вещи. 

***

      Чёрный кафтан сидел идеально, но Ёнджуну вечно хотелось расстегнуть верхние пуговицы, чтобы было легче дышать. Нет, воротник не давил ему, и двигаться в костюме было легко. Что-то другое, изнутри, не позволяло ему нормально дышать.        Как бы долго Ёнджун не уговаривал себя, что он принял свою судьбу, это было не так. Ему было всего восемнадцать, и перспектива жениться, создать следующего наследника и наконец избавиться от управления королевством только ещё через восемнадцать лет ему не представлялась хорошей.        Но всё уже было готово. Большой алтарь стоял в саду около замка, и сотни зевак пришли поглазеть на создание новой семьи через ворота, ограждающие «высших» от «низших». Ёнджун неуверенно, тревожно посматривал на них. Кто-то улыбался ему, кто-то вообще не смотрел на принца, занятый диалогом с ближним. Но внимания всё равно было слишком много. Ёнджуну казалось, будто эти люди видят сквозь него. Казалось, будто он — самый подлый лжец на свете, и все это прекрасно знают. Видят, что он не любит Вонён. Знают, что он делает это лишь из обязанности.       В голове он повторял брачную клятву, которую долгое время заучивал и никак не мог запомнить. Что-то постоянно забывалось, слова перемешивались, а от стресса Ёнджун едва ли мог вспомнить даже её начало. Он стоял у алтаря рядом с матерью, пока музыканты пиликали на скрипках, альтах и контрабасах, бренчали на гитарах и свистели флейтами. Какофония звуков — музыка, гам людей, городской шум — давила на голову. Мигрень усиливалась. Ёнджун чувствовал себя всё хуже, но этого, казалось, никто не замечал. Боль в голове сопровождалась странным маниакальным желанием расчесать руки до крови — или сделать что-то, чтобы их занять, чтобы они не болтались ненужными тряпками по обе стороны от бедер. Но нужно было стоять смирно и дожидаться, пока выйдет невеста.       И наконец Вонён появилась в проходе. Она казалась ещё более бледной, худой, практически прозрачной в свете солнца. Ёнджуну казалось, будто сквозь кожу он может увидеть каждую её кость, а её платье было затянуто ещё туже, чем предполагалось. Она едва перебирала ногами, идя под руку с отцом. Тот что-то шептал ей на ухо. Вонён смотрела вперед стеклянным взглядом и заученно улыбалась, её губы дрожали. Ёнджун впервые видел её в таком состоянии. Казалось, будто она за последние дни стала еще худее, чем была до этого. Чхве едва ее видел, но замечал, как она игралась с едой во время завтраков, перекатывала её по тарелке, а потом, поблагодарив, оставляла тарелку почти нетронутой.        Ёнджуна пробрала дрожь. Она отказалась от еды только ради того, чтобы выглядеть красивой на свадьбе?       Или же кто-то заставил её это сделать?       Отец Вонён придерживал ее за плечо. Едва он отпустил её, Ёнджун заметил едва видимые синяки на плече. Мужчина сжал её плечо слишком сильно, но Вонён не подала и виду. Она взглянула на Ёнджуна, её взгляд чуть смягчился, и она расслабилась. Только сейчас он понял, в каком же напряжении она поднималась на алтарь. Ему стало больно за неё, но он не успел задать ни одного вопроса, поскольку священник сразу же перешёл к церемонии:       — Невеста, прошу, произнесите клятву.        Вонён подняла на Ёнджуна глаза. Они встретились взглядами, но не почувствовали ни малейшей искры. Снова.       Если до этого Чхве ещё надеялся, что между ними могло что-то случиться, то теперь он точно знал: насильно мил не будешь. Если чувств нет, чудесным образом они не появятся, сколько ты себя не заставляй.       Чудес вообще в этом мире не бывает.       — Этой рукой я возьму твою руку и проведу тебя через горе и через радость. И покуда мы вместе, я клянусь быть честной и любящей женой и верным спутником твоей жизни.       Её голос не дрогнул. Ёнджун знал: все её слова — это ложь. Но если бы он этого не знал, то никогда бы не догадался — настолько искренне звучал ее голос. Вонён не собиралась быть верной, и всё это было исключительно формальной частью, без которой было никуда. Всё-таки их брак — это деловой союз, а не любовная история.       Священник одобрительно кивнул и повернулся к Ёнджуну.        — Жених, произнесите клятву.       Все слова мигом вылетели из головы Ёнджуна, но его спас какой-то внутренний рефлекс. Видимо, тренировки не прошли даром, раз от его языка мгновенно отскочило:       — Этой рукой я возьму твою руку…       Внезапно он почувствовал, как его сердце забилось чаще. Что-то было не так, и, стараясь не привлекать внимания, Ёнджун глазами забегал из стороны в сторону, не прерывая клятвы:       — …И проведу тебя через горе и радость.         Есть.        Ёнджун заметил его.        Ребенка, который забирался вверх по ограде, на верхушке которой торчали острые штыки.        Его сердце на мгновение пропустило удар, его зрачки резко расширились, а потом оно вновь забилось в панике.       Руки начали чесаться ещё сильнее.        — И покуда мы вместе, я клянусь…       Ребенок забрался на ограду, достигающую двух метров в высоту. Мальчику было от силы лет семь — юный сорванец, не думающий о последствиях того, что он делает. Мальчик улыбался и даже помахал принцу — видимо, хотел привлечь к себе внимание. Но все взгляды людей были обращены к Ёнджуну — всем было плевать на юнца, который каким-то образом забрался на ограду и теперь сидел там, словно воробей на ветке.       — …быть честным и любящим мужем…       Ёнджун не смог договорить. Мальчик резко потерял равновесие: его нога соскользнула с тонкой перекладины, и он попытался схватиться за острый штык. Послышался вскрик. Ёнджун находился в нескольких метрах от него и при всем желании не смог бы добежать до него, но он всё равно резко вскричал, заставляя мужчин вздрогнуть от удивления, а дам охнуть:        — Нет!       Принц потянулся к мальчику, как бы желая поймать его. Но он был далеко, нет, слишком далеко: мальчик был в секундах от падения…       На мгновение на улице стало тихо. Все огромными глазами смотрели на мальчика, который завис в воздухе буквально в десятке сантиметров от земли. Кто-то оторопел, кто-то шептал молитвы, кто-то закрыл себе глаза, а кто-то — другому. Мальчика обхватила некая голубая оболочка, и он задрожал от испуга и закрыл глаза кулачками, думая, что сейчас его ждут только сломанные кости и побои от родителей.        Но он даже не упал.        Рука Ёнджуна дрожала. Он видел, чувствовал всем телом, как тонкая нитка мощной энергии удерживает мальчика в воздухе, но силы быстро покидали его. Ёнджун убрал руку и тяжело задышал. Мальчик мягко приземлился на землю и тут же убежал, скрываясь от чужих глаз.        Народ всё молчал. Рядом стоящий священник первый прервал гробовую тишину: он взял свечу и направил её на Ёнджуна, крича:        — Ересь! Еретик! Нелюдь! Убить его, убить! Никакой свадьбы не будет! Королевский сын — дрянной маг! Сжечь его!       Ёнджун ничего не понимал — силы почти сразу же покинули его. Он слышал крики, осуждающие, испуганные, крики отвращения... Он видел Вонён — удивленную, частично испуганную, но любопытствующую. Он видел отца, — полного ярости — испуганную мать. Видел священника, который пытался поджечь его свечой и прислугу, которая кое-как его удерживала.        Ёнджун упал на месте и провалился в беспамятство, понятия не имея, чем закончилась свадьба.

***

      Проснулся он уже от холода, пробивающего до костей, и боли в суставах. Ёнджун потянулся и вздохнул. В нос сразу же ударил запах сырой земли, камня и влажности. Чхве быстро распахнул глаза и понял, что он не в своей комнате, а в темной комнате, непохожей ни на одну в его замке.       Мурашки прошлись по телу от ужаса. Ёнджун сразу понял по неопрятной кладке камней, что это тюрьма. Здесь содержались воры, убийцы и шарлатаны. Некоторые из них оставались тут до конца жизни, другие ожидали своей казни. Ёнджун встал и подошел к решетке, оглядываясь по сторонам и пытаясь позвать кого-то. Никто даже не поднял взгляда на него: видимо, была ночь, и все заключенные спали. Но Ёнджун не понимал: что он тут делает? Кто отправил его в тюрьму? Это какая-то глупая шутка?       Его свадебный костюм, который даже не удосужились поменять на что-то более соответствующее тюрьме, был весь в сене и грязи. Ёнджун поморщился и попытался отряхнуться, но всё было бестолку: казалось, чем больше он пытается очиститься, тем больше грязи к нему липнет. По итогу Чхве вздохнул и сел на пол, игнорируя то, насколько холодным он был. Никакой альтернативы здесь не было — даже самой простой кровати не удосужились поставить!       Принц взглянул на свои ладони и сжал руки в кулак. Ему хотелось плакать от несправедливости, хотелось понять, что с ним произошло и почему его, сына короля, вообще посадили в тюрьму.       И главное: кто это сделал.       Долгую ночь Ёнджун просидел в холодной темнице. Он не знал, утро сейчас или ночь, сумерки или рассвет, не знал ничего о мире за пределами трёх стен и решетки. Ёнджун пытался позвать кого-то из охраны, даже требовал повелительным тоном, упоминая свой статус, повышая голос и нагоняя страха, выпустить его, но все просьбы были проигнорированы. На него лишь косо пялились остальные заключенные. По итогу Ёнджун сдался и спустился на пол, прижавшись к холодной каменной стене и обхватив свои колени руками.       Никогда в жизни он не чувствовал себя настолько одиноким.       То, что произошло во время свадьбы, он помнил в смутных очертаниях. Помнил яркую вспышку, помнил мальчика, который едва не упал с ограждения… Что с ним случилось? Ёнджуну казалось, будто он спас паренька. Только вот как, если Ёнджун стоял далеко от него и ну никак не мог подбежать к нему и поймать? Это оставалось загадкой: принц просто не помнил, что произошло.       Какое-то время после пробуждения в тюрьме у него ещё сохранялась слабость в конечностях, но его тело быстро вернулось в норму. Еду давали скудную, пресную, но этого было достаточно, чтобы жить. Конечно, после огромного стола с большим выбором разнообразных вкусностей есть такую нищенскую пищу было унижением. Ёнджун проглатывал это унижение вместе с пищей: хочешь жить — умей вертеться, как говорится. Не хочешь умереть от голода — ешь, что дают.       В той же «клетке», где сидел Ёнджун, находился ещё один человек. Он сидел в углу почти неподвижно, и Ёнджун заметил его только тогда, когда им впервые подали еду. Он даже испугался, когда заметил движение со стороны того, что он до этого момента считал непонятным черным мешком. Мужчина был старым, двигался медленно, и, казалось, можно было услышать звуки скрипящих коленей — больно напоминали они звук плохо смазанных колес в повозке. На нём балдахином висела старая потрепанная мантия, которая могла полностью укрыть в себе целого человека — неудивительно, что Ёнджун принял его за мешок. Снимал он капюшон только когда ел, и тогда принцу давалась возможность разглядеть его лицо поближе: длинную серую мерлиновскую бороду, глубокие морщины, глаза, потухшие, но все ещё живые. Мужчина не разговаривал, а открывал рот только во время скудных трапез. Ёнджун не раз пытался завести разговор, но всё заканчивалось неудачей. Старик, казалось, почти все время был в спячке и не слышал ничего за пределами своего кокона. Его мантия служила чем-то наподобие крыльев у летучих мышей, которыми они укрывалась во время сна. Да и сам старик походил на летучую мышь — не выходил на свет, весь был покрыт в черное, звуков не издавал — по крайней мере Ёнджун, человек, не слышал их. Разве что спал старик не вниз головой, зацепившись ногами за балку у потолка, а на полу.       Хотя, кто знал: может быть, в молодости он так и делал? А сейчас суставы состарились, а ноги больше не могли удержать вес тела, повисшего вниз головой. Вот и приходилось спать по-обычному, по-людски.       В один день, когда Ёнджун только-только разлепил глаза, в коридоре тюрьмы раздался шум. По камню зацокали каблуки туфель, донесся стройный звук ровных шагов.       Сюда шла королевская гвардия. По крайней мере, её часть. Эти сапоги, то, как они шагают точно в унисон, ни с чем другим нельзя было спутать.       Ёнджун оживился в слабой надежде понять, что происходит, и протёр глаза, чувствуя жесткие кусочки заспышей у уголков глаз. Пальцем он их убрал и откинул в сторону, ожидая какого-то оживления. Спустя непонятно сколько времени в грязной темной тюремной каморке он пытался развлечь себя чем угодно, будь то драка в соседней комнате или прибытие нового заключенного.       Шаги начали затихать, едва люди приблизились к его решетке. У Ёнджуна на мгновение захватило дыхание, а по коже поползли мурашки: в коридоре стоял его отец и несколько людей из армии, а ещё тот самый священник, который присутствовал на свадьбе Енджуна с Вонён. На лице последнего застыло выражение холодного отвращения, а отец даже не смотрел в сторону Ёнджуна. Принц отчаянно подбежал к решетке, едва не падая по дороге, и схватился за прутья, пытаясь привлечь внимание.       — Отец!..       — Чхве Ёнджун, — перебил его священник. Ёнджун протянул руку к отцу, но один военный из армии моментально ударил его по запястью. — Вы приговорены к смертной казни.       — Что?..       Ёнджун опешил. На мгновение все, что он слышал, было стуком его сердца где-то в висках.       — Это шутка?..       — Смертная казнь назначена церковью за нарушение её законов, за еретичество, использование магии и долговременное её сокрытие.       — Какая к черту ма…       И тут Ёнджун замер. Слово, так и не успев вылететь изо рта, замерло на кончике языке.       Магия. Так вот что это было.       То, что спасло мальчика, было магией. И где-то в глубине души Ёнджун знал, что он ею обладает, но никогда не мог понять этого, никогда не мог сформулировать и высказать этой мысли. Не хватало последней детали, не хватало, чтобы это кто-то для него озвучил.       И сейчас это произошло. Ёнджун наконец-то всё понял.       Но как же, черт подери, поздно!       — Ваше наказание: публичное       сожжение на костре. — Совершенно спокойным голосом продолжал читать грамоту священник. — Оно назначено на сентябрь...       — Я спас чертового ребенка! — Внезапно для самого себя разъярился Ёнджун. Его голос раздался неожиданно громко, яростно и дерзко и разлетелся по коридору, оглушая близ него стоящих. Злость закипела в нем, словно вода в котле: он набросился на решётку и дернул прутья, и те загрохотала на всю тюрьму. Все вздрогнули от испуга, а кто-то из армии даже направил на него оружие, но король жестом приказал убрать их.       Он все ещё не смотрел в глаза Ёнджуна.       Это ещё больше убивало принца. Ему хотелось посмотреть на отца. Хотелось увидеть хоть толику сожаления, извинения в глазах отца, но он старательно прятал взгляд.       — Отец! — он попытался схватить его за руку, но все оказалось бестолку: король стоял вне зоны доступа и словно игнорировал существование своего отпрыска, и Ёнджун взбесился. Он ударил кулаком по решетке и заорал, как сумасшедший: — Да ответь ты хоть что-нибудь!       Но он не говорил ничего. Словно язык проглотил. Вместо него говорил священник, которому, откровенно говоря, было плевать на Ёнджуна. Жестокие слова отлетали от его зубов, словно головы под гильотиной. Все знали, что церковь презирала магию, что являлось парадоксом: они верили в Бога и теорию Сотворения мира Всевышним, но отвергали ведьм и волшебников, считая, что они — проклятые уроды, созданные Дьяволом. Их сила априори считалась грязной, нечистой, и любое использование магии каралось законом — вернее, в основном церковью. То, сколько ведьм и волшебников было сожжено в первые годы её существования, сколько шаманов было посажено в тюрьмы, скольким эльфам выдернули уши, было просто не сосчитать… То был настоящий геноцид. С тех пор ведьмы сильнее остальных — их погибло больше всего — затаили огромную злость на церковь — вернее, на все королевство. Не многим было известно, что инициативу сжигать ведьм предложил именно пастор, а не король.       Сообщив о дате его заготовленной смерти, вся процессия удалилась, оставив Ёнджуна, все еще шокированного, все еще пропитанного яростью, на холодном полу.       Это было нечестно. Ёнджун сам понятия не имел, что обладает магией, он никому не причинил вреда и никогда не хотел! Так с какой стати его приговаривают к смертной казни?       Однако обиднее всего было то, что отец не защитил его. Он даже не посмотрел на сына, будто его здесь и не было. Будто Ёнджун был каким-то второсортным преступником, заслуживающим смерти.       От мысли о том, что отец на самом деле мог считать его таким, наворачивались слёзы.       Неужели отец настолько сильно его не любил, что так просто мирился со смертью своего сына?       Следующие несколько дней Ёнджун не мог оправиться от шока и обиды. Он побледнел и перестал есть тюремную еду. Ему было холодно, а одежда совсем испачкалась, но он не двигался с места. У него не было сил что-либо делать. Да и зачем вообще это нужно, если совсем скоро он умрет?       На третий день его голодной забастовки, когда его душа и желудок напоминали пустой спичечный коробок, Ёнджун краем глаза увидел, как его сокамерник пододвигает тарелку с едой в его сторону. Ёнджун слабо приподнял голову. Мужчина снял с головы капюшон и вздохнул.       — Ешь. Тебе нужны силы.       Ёнджун отвернулся к стене, прижимая колени к груди. У него не было сил даже ответить, поэтому он просто проигнорировал чужой акт доброты.       Но старик на этом не сдался. Он рукой обернул Ёнджуна обратно и всучил в его дрожащие руки тарелку с холодным рисом и мясным шариком.       — Ты не умрешь, парень, — наклонился к уху принца старик, и от его теплого, слегка неприятного дыхания у Ёнджуна пошли мурашки по коже, — ешь, если хочешь остаться живым.       Почему-то этим словам он поверил. Они дали принцу слабую мотивацию жить. В другую руку он взял вилку и поднес к губам немного риса, медленно прожевал. После этого желудок, будто почувствовавший, что больше можно не сдерживаться, заурчал и заболел, хотя до этого молчал — либо Ёнджун, лишившийся эмоций, просто не чувствовал боли.       Едва он прожевал первый кусочек, как всхлипнул и тут же утёр грязным рукавом слёзы. Едва словно пробудила в нём эмоции. Он начал жевать активнее, плача, издавая тихие звуки моральной боли. Но старик был прав: он все еще жил. И, кто знает, может, он не врал: кто знает, как повернется судьба? Вечно спокойный Бомгю как-то сказал ему: «Пока голову не снесли с плеч, не начинай бегать в панике, как безглавая курица».       Вскоре истерика успокоилась, и Ёнджун нашел в себе силы подняться и походить по периметру каморки. Мышцы ныли, отвыкнувши от движения. Ёнджун разминал их, нелепо болтая ногами и размахивая руками. Старик снова закрылся в свой черный кокон и перестал двигаться, переместившись в спасительную спячку. Интересно, сколько лет он уже здесь сидит? И как только не сошел с ума? Или всё-таки сошел?       Кажется, принцу сказали, что его казнь назначена на тринадцатое сентября. Только вот Ёнджун понятия не имел, какая сегодня дата. Он провел в тюрьме много одинаковых дней и ночей и потерял им счет. Разница заключалась лишь в том, что на ночь в коридоре задували свечи, но и с ними подвалы тюрьмы оставались крайне мрачными. Поэтому то, когда наступит тринадцатое сентября — через неделю или завтра — он не мог даже представить.       Но постепенно, уже где-то через день Ёнджун принял свою судьбу. Он попытался даже использовать свои силы, — ведь его обвинили в использовании магии, значит, она у него была — но у него ничего не получалось. Видимо, она проявлялась только в каких-то экстренных ситуациях, а не по его желанию, и это слегка расстроило Ёнджуна. От скуки он начал пролистывать в голове все свое недавнее прошлое.       Все странности, осознал он, начались в его день рождения. Тогда, когда он увидел сон, цветение той розы, что ему подарила мама. Когда укололся шипом.       Неужели эта роза — причина его бед?       Это было странно, но все странности действительно начались именно после этой ночи. Неожиданное обострение всех органов чувств, чуйка, неестественные притоки силы… Все это было признаками, которые Ёнджун игнорировал или списывал на что-то другое. Теперь все было понятно, словно белый день. Как же он был слеп!       Ещё день Ёнджуна прошел в спокойном ожидании своей судьбы. Он разминался, безуспешно пытался пробудить свои силы и поедал за обе щеки невкусную тюремную еду — у него не было выбора. Ночью он спал — впрочем, довольно чутко, просыпаясь от каждого звука. Но обычно всё было тихо, и его сон никто не тревожил.       Только вот сегодня всё было иначе.       Решётка гремела негромко, но для Ёнджуна этого было достаточно, чтобы проснуться. Кто-то вполголоса перешептывался между собой, звенел чем-то и тряс эту самую злополучную решетку.       Решетку в камеру Ёнджуна.       Наконец он очнулся и привстал. Он чуть не вскрикнул от испуга и едва сумел вовремя заткнуться, когда увидел две темные фигуры около его камеры.       — Тише ты! — шикнула одна из них, и Ёнджун заткнул рот себе рукой.       — Давай, ну же… — пробормотала другая, державшая свечу в руках. Первый человек перебирал ключи, пытаясь подобрать нужный, а женский голос его то ли подбадривал, то ли унижал: — Да что ты там возишься!       — Бомгю?.. — прошептал Ёнджун, разглядев запыхавшееся лицо друга в свете свечи. Именно он и пытался открыть решетку. Принц перевел взгляд в сторону и чуть не поперхнулся воздухом: — Вонён?!       — Не ори. — Заткнула она его. Её худое лицо выглядело жутко в свете свечи, но Ёнджун не испугался. Таким его не проймешь после того, что он пережил.       Наконец замок тихо кликнул, и Бомгю расплылся в победной улыбке. Решетку открывали аккуратно, чтобы она не скрипела и не будила спящих охранников.       — Что вы тут делаете?.. — прошептал Ёнджун, подходя ближе. Его сердце бешено билось. От облегчения, — наконец он на свободе! — от страха, — а вдруг его поймают? — и от счастья — дурацкая улыбка Бомгю как никогда заставила его почувствовать себя самым везучим человеком на свете. Да даже Вонён — и ту он готов заключить в крепкие объятия. Слишком соскучился по людям, пока сидел в заточении.       — Тебя спасаем, придурок. — Усмехнулся Бомгю и спешно вручил Ёнджуну небольшую сумку.       — Это все, что тебе понадобится для побега. — Объяснила Вонён, едва только Ёнджун открыл рот для вопроса.       — Побега?..       — Тебе нельзя тут оставаться. — Серьезным голосом произнёс Бомгю. Вонён пару раз кивнула, как бы подтверждая его слова. — Я видел, что произошло… Я все понимаю, но ты не заслуживаешь смерти. — Губы Бомгю дрожали от злости, и он обратил свой полный решительности взгляд на друга, — Что бы ни случилось, помни: ты все ещё мой лучший друг, Ёнджун. Всегда будешь.       Бомгю не выдержал и прижал к себе Ёнджуна, кладя голову ему на плечо и крепко обнимая его. Принц едва не растрогался: тут же сжал друга в своих объятиях, не желая уходить, не желая отпускать. Он чувствовал, как сердце друга бьется о грудную клетку, и хотел забрать его с собой, убежать вместе, но чувствовал: это невозможно.       — Я буду скучать. — Голос Бомгю сломался под конец, будто он боролся со слезами.       — Вы не пойдете со мной?.. — отстранившись, пролепетал Ёнджун.       — Нет. — покачала головой Вонён. — Мы останемся тут. Если мы уйдем, то все поймут, что мы причастны к твоей пропаже. А здесь мы можем наплести что угодно, чтобы тебя искали подольше.       — Но…       — Мы будем в порядке, — по-доброму улыбнулся Бомгю. Ёнджун знал, что за этой улыбкой скрывается боль, видел это в бликах огня, танцующего в чужих зрачках. Что бы ни произошло, Бомгю всегда был в порядке. По крайней мере он так говорил.       Но они были правы.       Пора было бежать.       — Быстрее, пока охрана спит…       — Стой.       Ёнджун замер. Голос за его спиной пустил табун мурашек по его коже, и он медленно, осторожно обернулся.       Его сейчас сдадут? Старик расскажет все охране? Разбудит всех?       Незнакомый старик впервые стоял перед ним в полный рост. Ёнджун смотрел прямо в его серо-голубые глаза, наполовину покрытые бельмом старости. Дрожащими руками мужчина снял с себя старую черную мантию и накинул ее на плечи Ёнджуна.       — Так будет легче скрыться, — скрипучим тихим голосом произнес он, поправляя складки на мантии. Видно было, что ему тяжело распрощаться с одежкой, но он все равно отдал её — оторвал от сердца — ради Ёнджуна. — Не потеряй её. Беги в лес. Там тебе помогут.       — Ни за что. — В сердцах пообещал Ёнджун и обнял на прощание и старика, чувствуя, что его поддерживают не только его друг, но и старик, но и Вонён. Чувство одиночества испарилось: теперь Ёнджун был окружен любовью и поддержкой, он верил, что с ними может всё. — Хорошо. Я побегу. А вы?..       — Я слишком стар, — усмехнулся мужчина и вернулся, пошатываясь, в свой привычный угол. — Я отжил свое. Беги, юнец, пока дышишь. Я вижу: у тебя большое будущее. Твоя аура светит ярче, чем солнце. Она наконец пробудилась…       Бомгю и Вонён в непонимании переглянулись, слушая полу разборчивый лепет мужчины. Ёнджун, хоть и ничего не понимал, активно закивал. Он уже слышал об ауре от Субина. Хоть в большом лесу и было тяжело его найти, но он надеялся, — верил — что каким-то чудом наткнется на него.       Теперь принц верил в чудеса. Потому что они происходили с ним здесь и сейчас.       И он верил, что сейчас удача стоит к нему лицом и держит свои руки открытыми для объятия.       Уже через минуту Ёнджун бежал прочь из тюрьмы. Мимо заснувшей охраны, — видимо, Бомгю с Вонён как-то их усыпили — мимо ни о чем не догадывающихся, но ещё горящих окнах замка. Мимо сада, где не было ни одной розы, мимо домов, мимо витиеватых запутанных улочек, мимо гуляющих по ночи заплутавших, запутавшихся в собственной судьбе людей.       Ёнджун бежал, освещенный острыми углами месяца, горящего высоко над головой.       Ветер развеивал его волосы, страх смешивался с триумфом. Ёнджун улыбался. Он наконец сбежал из места, где его держали в заточении не просто несколько дней — всю его жизнь.       В этот день, на рассвете тринадцатого сентября, Ёнджун не просто сбежал из замка.       В этот день он заново родился.