В одном шаге от нас

После проливного дождя остаётся неприятная прохлада. Капли всё еще быстро стекают по окнам, будто соревнуясь, кто быстрее достигнет подоконника. В доме тепло, но Эндрю чувствует, что этот холод внутри никак не связан с погодой. Даже дымящийся чай не способен согреть. На нём одежда Нила: футболка и спортивные штаны, но на липкой коже они кажутся чужими. Ткань пахнет приторным порошком — слишком чисто и правильно. Это совершенно не напоминает о домашнем уюте, а скорее наоборот: о стерильности, контроле. В его руках горячая кружка чая, обжигающая пальцы, а в животе — тугой узел из тревоги и боли. Эндрю садится на край кровати и осторожно рассматривает комнату Нила: мягкий свет лампы, сужающий стены, пушистый ковёр посреди пола. Всё выглядит до ужаса «идеально», как место постоянного контроля над собой. В углу — электронные весы. Слишком новые, слишком часто использованные, они выглядывают из-под рюкзака и кричат о постоянной боли. На рабочем столе — блестящие блистеры таблеток. Упаковки без каких-либо подписей, названия расцарапаны так, что разобрать почти невозможно. Эндрю может только догадываться для чего они. Что же нужно так прятать? Он делает судорожный вдох, сжимает кружку и понимает, что все эти знаки кричат громче, чем способен любой человеческий голос. Делает глоток чая, закрывает глаза. Думает о том, почему родители Нила не замечают всего этого, ведь проблема явно очевидна. И вдруг в комнату заходит Нил. Поправив плед на плечах, он закрывает за собой дверь и садится на кресло напротив. В его глазах читается тревога. — Ты в порядке? — тихо спрашивает он, пряча руки в плед. Эндрю бросает последний взгляд на весы и усмехается. Грустно, почти со злобой. — Я хотел спросить это у тебя, — глаза опускаются на пол, ищут, за что можно ухватиться. — Именно поэтому ты пришёл? Вопрос повисает между ними. За окном гудит ветер и ударяется о стекло, словно вот-вот ворвётся в теплые стены. Эндрю поднимает глаза на Нила, сглатывая и не зная, как начать разговор. Он не может сказать, что видит все проблемы прямо сейчас. Не может сказать, что только что говорил с девочками и что они тоже видят. — Я пришёл потому, что захотел, — голос дрожит. — И мне важно, как ты себя чувствуешь. Нил морщит губы, закидывает ногу на ногу, будто пытается казаться безразличным. Но язык его тела кричит о беспокойстве. — Это не повод бежать под дождём туда, где ты ни разу не был, — шёпотом отвечает он. — Существует телефон. Глаза опять встречаются. Внутри колотится сердце быстро-быстро, а в горле встаёт ком. И Эндрю уверен — Нил чувствует то же самое. — Не говори так, — Эндрю чуть тянется и ставит кружку с чаем на письменный стол. — Это моё решение. Скажи, почему ты так сильно пытаешься оттолкнуть меня? Проблема во мне? Нил хмурит брови. От этого вопроса пробегает импульс тревоги по каждой клеточке тела. — Я не избегаю тебя, Эндрю, — его губы дрожат. — Я впустил тебя прямо сейчас. — Нет, ты прекрасно понимаешь, о чём я. Как давно это продолжается? Я хочу знать. Эндрю слышит собственный голос и не узнаёт его: в нём так много мольбы и так мало привычного холода. Пальцы сжимаются до побеления. Внимание снова возвращается к таблеткам. Он мимолётно тянется к одной из упаковки, но тут же отдёргивает руку, как только слышит голос Нила: — Я не хочу об этом говорить. Нил раздражается. Это видно по тому, как сжимаются его зубы, как расширяются зрачки. И Эндрю понимает: он на правильном пути. — Я имею право знать, — он настаивает, вновь взяв в руки уже остывшую кружку, чтобы занять руки. — ведь мы вместе, не так ли? — И что? Разве я не могу иметь частную жизнь? — Нил колкий, ледяной айсберг. — К чему ты вообще клонишь, чёрт возьми? Эндрю садится ровно, упирается локтями в колени, и лицо принимает серьёзный вид. — К тому, что у тебя есть проблемы, но ты не хочешь ими делиться, — он качает головой. — и эти проблемы отражаются и на мне тоже. Это страшно, Нил. Когда ты в последний раз нормально ел? Нил теряет дар речи. Хочется как обычно соврать: сказать, что плотно ел сегодня утром или вчера вечером. Но сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно в стенах. Он закрывает глаза, думает, а после отвечает на одном вдохе: — Это не твоего ума дело. Эндрю молчит, не сводя с него взгляд. Это напряжённое молчание давит сильнее, чем любые слова, и Нил чувствует, как плед на плечах становится слишком тяжёлым, как дыхание застревает в горле. Он цепляется пальцами за мягкую ткань, сжимает, и произносит едва слышно, понимая, что Эндрю просто так не отпустит: — Я... Не могу нормально есть, — слова дрожат на губах, путаются. — Каждый раз, когда ем, чувствую себя самым омерзительным человеком. Ненавижу ощущать, как моё тело меняется от еды... Нил запинается, словно от стыда, сглатывает и беспокойно качает ногами. — Бывают моменты, когда голод становится невыносимым... Тогда... Я безудержно набрасываюсь на еду, — он сильнее обнимает себя руками, будто в попытках стать ещё меньше. — До момента, пока желудок не начинает болеть. И потом... — Ты очищаешь себя. Эндрю произносит это шёпотом, устремив напуганный взгляд на бледное лицо Нила. В его голове — пустота и ужас. На секунду в памяти вырисовывается картина: Нил, сидящий один за кухонным столом, запихивает в себя еду со слезами на глазах. И никто его не слышит, никто не помогает прекратить. В груди всё обрушивается с грохотом, поднимая гигантское облако пыли. — Нил... — Эндрю дрожащими руками ставит кружку за стол и обхватывает затылок. Пальцы болезненно впиваются в кожу. — Господи, это... — Прости, — Нил тут же перебивает и отворачивается к окну. — я знаю, это... Это глупо... Не так важно. — Нет, это важно! — он обессилено поднимает голову, и в его взгляде — звериный ужас. — Это связно с твоим здоровьем. Как оставаться в стороне? Ты можешь думать, что я холодный, грубый, что мне всегда плевать на всех, но... Сегодня я понял, что это не так. И меня это пугает не меньше. По крыше громко стучат капли, создавая свой ритм. Эти звуки врезаются в голову, оставляют неприятный шум. Эндрю кусает губу почти до крови, а затем поднимается. Медленными шагами проходит к креслу, где сидит Нил. Его сердце готово выпрыгнуть из груди, но несмотря на это он опускается на колени и просто обнимает его. Без жалости, без обязательств. Эндрю прижимается щекой к животу, слушает, как он тихо урчит от голода, и всхлипывает. — Мне жаль, — едва разборчиво бурчит, удобнее успокаиваясь на коленях. — Нил, мне очень жаль, правда... Если я могу помочь, ты только скажи, ладно? Я... Я бы хотел измениться в лучшую сторону ради тебя. Нил застывает, словно его ударяют током. Никогда он ещё не видел Эндрю таким уязвимым, беспомощным. И это пугает. Он чувствует приятное тепло щеки на своём теле, и на секунду кажется, что весь мир рушится: стены трещат, капли дождя ломают окна, а горло высыхает. — Эндрю, — голос чуть ломается. — не нужно. Пожалуйста, остановись... Его руки дрожат, но всё же находят силы опуститься и осторожно коснуться волос Эндрю. Мягкие, пушистые. Касание почти ощутимо — он будто боится, что одно неверное движение спугнёт. — Ты не понимаешь, — Нил выдыхает, сжав пальцы в волосах. — Я никогда не смогу стать достойным этих слов. Да я сам с собой не справляюсь, что можно говорить о тебе? Эндрю прижимается сильнее, будто нарочно не даёт ему вырваться из этой близости. Его плечи дрожат, но голос остаётся твёрдым даже в таком положении: — Ты не видишь того, что вижу я. Тишина ложится тяжёлым пластом. Нил сжимает губы в желании спорить, но тут же отступает. Вместо слов вылетает горький, чуть хриплый смешок. — И что же ты видишь? — он огрызается, хотя внутри первобытный страх. — Видишь, какой я эгоистичный придурок, который ломает себя каждый день? Или, может, как я шарахаюсь собственного отражения? Эндрю медленно поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. В его глазах нет жалости, лишь болезненная усталость, которая смешивается с печалью. Он поднимается, хватает Нила за руку, чуть потянув на себя. Мгновение — и они оказываются вдвоём на кровати. Бок о бок. Плечо к плечу. — Просто полежи со мной, — шепчет Эндрю, рассматривая, как свет лампы падает на веснушки Нила. — И прекрати говорить в моём стиле. Тебе не идёт. Нил задерживает дыхание, чувствуя манящую нежность от тела рядом. Он видит, как свободно выглядит Эндрю, как рукава футболки слегка сжимают его плечи, демонстрируя здоровые мышцы. Сглатывает, пытается отвести взгляд, но Эндрю аккуратно перехватывает его за подбородок и разворачивает к себе. Он не говорит ни слова: не упрекает, не пытается успокоить. Просто смотрит, улавливая каждую детальку на бледном лице. Тянется, накидывает на Нила плед, создавая безопасный кокон, и молча лежит рядом. За окном воет ветер. Капли дождя высыхают, не оставив и следа. Телесная тишина между плотная, что кажется — вселенной больше не существует. Нил лежит неподвижно, чувствуя, как тело сводит от напряжения. Но с каждой секундой сердце, вдруг, начинает биться медленнее, дыхание становится теплее, и плед уже не кажется тяжёлым, наоборот — плюшевой подстилкой. Он осторожно пододвигается ближе, сам не замечая, как почти утыкается лбом в плечо Эндрю. Этот контакт пускает искры по конечностям. И впервые за долгое время Нил позволяет себе быть рядом без тревоги и страха. — Ты только не исчезай навсегда, ладно? — шепчет Эндрю почти в темноту, наблюдая лишь за крохотными пятнами от настольной лампы. — Я и представить не мог, что переживу все сегодняшние события. А с тобой... Всё немного сложнее. Нил приоткрывает глаза и смотрит в его шею, обдумывая сказанное. — Ты не обязан быть здесь сейчас. — Я знаю, — Эндрю усмехается. — но... Меня просто нужно больно ударить, чтобы я начал что-то делать. Ночь мягко расстилается по улицам, прокрадывается миллиметрами сквозь шторы. Нил сквозь беспокойство кладёт голову на его плечо и закрывает глаза. Кажется, хотя бы на одну ночь он может быть в безопасности.