В одном шаге от нас

За окном мир будто собирается заново. На подоконнике лежат мокрые листья, иногда вздрагивая от утреннего ветра. Где-то вдалеке слышно, как машины проезжают по влажным тротуарам, как люди торопливо идут по улицам. Звуки тихие, успокаивающие для городского утра. Нил просыпается первым, медленно открывает глаза и сдерживает резкий выдох, увидев спящего Эндрю рядом с собой: его волосы растрёпанные, одежда смятая, а рот чуть приоткрыт, и из него вылетает тихий храп. Нил присматривается и замечает, как забавно торчат его передние зубы, делая похожим на кролика. Но он прогоняет эти глупые мысли и, поморщившись, смотрит в окно. Осенняя прохлада. Слабые лучи солнца беззаботно скачут по крышам домов, словно вчерашнего урагана не было. Странно спокойно. Босые ноги касаются холодного пола. Нил осторожно перелезает через спящее тело, подходит к подоконнику, задержав ладонь в спутанных волосах. Проходит мимо зеркала, и взгляд по привычке цепляется за отражение. Там — лишь подобие здорового человека. Бледное, вытянутое лицо, тонкая кожа, покрытая шрамами и ссадинами. Нил смотрит на себя мгновение, после ещё одно и неуверенно подходит ближе. Руки поднимаются, приподнимают футболку и обнажают живот до линии груди. Веснушчатая кожа бледнеет ещё сильнее, солнечный свет не делает живее. Нил по привычке втягивает живот, наблюдает, как в отражении выступают рёбра — почти все разрезают плоть и бросают глубокие тени. С последнего раза ничего не меняется. Зеркало повторяет каждое движение: медленное, дрожащее, почти на грани истерики. Внутри зарождается чувство: чужое, липкое, будто тело больше не принадлежит ему. Нил жадно хватает воздух, подносит одну руку к месту под рёбрами и сильно надавливает. Хочется вспороть живот, вырвать органы и разорвать каждый кусочек жира, ведь они — как инородное тело на его скелете. Он не знает, зачем делает это. Только знает, что не может остановиться. Пальцы оттягивают тонкую кожу до красноты, сжимаются в кулак и больно ударяют по месту над желудком. Там — пустота и животный голод, который уже давно живёт отдельно от Нила. Отражение в зеркале вытягивается, наливается кровью, и в горле встаёт прочный ком, от которого пропадает голос. Его фигура тонет в отвращении, пока пальцы продолжают стучать по выпирающим рёбрам. Больно. Омерзительно. Только чувства ничтожности и стыда за себя заполняют всё до самых краёв. — В чём дело? Неожиданно за спиной раздаётся голос: хриплый, сонный. Нил резко оборачивается, дёрнув низ футболки, и видит проснувшегося Эндрю. Тот лежит на боку, подложив руки под щеку, и слипшимися глазами наблюдает за происходящим. Светлые волосы забавно падают на лоб, завиваясь в кудри у висков. Сколько он увидел — неизвестно, но по зрачкам можно сказать, что в голове у него беспокойно. — Что ты делаешь? — продолжает он, коротко зевнув. Нил не отвечает. Его губы сжимаются в полосу, и лишь дыхание сбивается, выдавая, что что-то не так. Он судорожно делает вид, словно смотрит в окно, и прячет руки за спину. Сердце готово выпрыгнуть из груди. — Ничего такого, — его голос понижается. — Просто бессонница. Эндрю скептически поднимает одну бровь, зарывается головой в мягкую подушку. — Ложись, — он тихо фыркает, но без злобы. — Сегодня выходной. Попробуй поспать. В комнате воздух становится гуще. Слабо пахнет потом, мокрой одеждой Эндрю, что висит на батареи. Нил сглатывает, топчется на месте и смотрит на свою часть кровати, где мятое бельё уже холодеет. — Наверное, мне лучше остаться здесь. Эндрю снова открывает глаза, находит худую фигуру Нила, плетущуюся к креслу. Хмурится, поджав губы. — Нил, что с тобой? Тебя тошнит? — Нет, — резко, почти грубо отвечает Нил, натягивая через шею вязаный свитер. — Всё в норме. — Не ври мне, — Эндрю поднимается на локтях, выбирается из-под одеяла и следит за каждым мускулом Нила. — Я видел, как ты стоял у зеркала. Что ты там высматривал? Нил делает глубокий вдох, сжимает меж пальцев нитки свитера и отводит взгляд. — Я просто проверял. — Что проверял? — То, сколько сегодня я смогу поесть. Слова слетают тихо, едва уловимо. Но Эндрю удаётся их распознать и почувствовать. Он секунду смотрит на Нила и отвечает: — Как именно... — сглатывает. — Ты это проверил? В его голосе — чистая заинтересованность. В голове — ураган, переворачивающий мозг. Нил кусает губу, после осторожно садится на край кровати. — По тому, как выпирают мои рёбра, — шёпотом отвечает он. — Сегодня... Вид всё тот же. — И поэтому ты решил, что не достоин еды? — Эндрю медленно пододвигается ближе. Воздух между ними накаляется. — Это правда, Нил? Нил поднимает голову к потолку, опустив брови, смотрит в белоснежную штукатурку. Теперь он действительно чувствует тошноту. От мысли, что Эндрю так тесно входит в его мир, немеют ноги. — С чего ты решил, что твои рёбра имеют право указывать, как жить? — настойчиво продолжает Эндрю. Его рука чуть касается руки Нила. Мизинец к мизинцу. — Они единственные, кто знают меня настоящего. Эндрю замирает от сказанного. В комнате резко холодеет, хотя солнце продолжает запускать лучи по шторам. Слова режут больнее любой бритвы. Он приоткрывает рот, но не находит что сказать. Только через мгновение тянется и притягивает Нила в объятия. Крепкие. Дрожащие. Эндрю чувствует, как бешено бьются их сердца друг напротив друга, и молится, чтобы не расплакаться. — Нет, нет, — он шепчет, губами касаясь рыжих кудрей. — мы все знаем тебя лучше их, Нил. Они — просто кости. По щеке Нила бегут слёзы, оставляя мокрые дорожки. Впервые он позволяет себе такую близость с Эндрю: обнажённую, личную, без масок о хорошем самочувствием. И это, кажется, отбрасывает всю привычную боль и оставляет вместо неё лишь пустоту. Шмыгая носом, он прячет лицо в шее Эндрю и обвивает его руками. Нил чувствует тепло живого, крепкого тела. А он — холодный, потерянный в заморозках собственного разума. — Не смотри на меня. — Я не смотрю, — тихо отвечает Эндрю и прижимается щекой к его виску. — Просто держу. Они сидят так несколько минут: неподвижно, слушая дыхание друг друга. Эндрю периодически, сдерживая дрожь, губами касается влажной кожи Нила, шепчет о том, что всё хорошо. Проводит рукой по его спине, ощущая даже сквозь свитер острый позвоночник, и прижимается дрожащими губами к уху: — Тебе нужно поспать, Нил, — в груди щемит. — станет легче, я обещаю. — Я не смогу уснуть, — Нил оседает в его руках. — мне дерьмово. — Сможешь. Я буду здесь, чтобы ты не навредил себе. С помощью рук Нил ложится обратно в кровать на своё холодное место. Несмотря на то, что его тело окутано свитером, Эндрю подтягивает одеяло и накрывает их обоих. Его лицо, как обычно, теперь снова серьёзное, взгляд — собранный. Словно он жалеет о своих действиях. Нил кладёт ладони под подушку, наблюдает, как Эндрю принимает удобное положение. Спустя время шепчет: — Знаешь, Мэтт недавно мне сказал кое-что. Эндрю переворачивается на бок. Их лица — в нескольких сантиметрах друг от друга. — И что же он тебе сказал? — Что наши отношения со стороны выглядят как интрижка, — он грустно усмехается. — И я поверил ему. Действительно поверил. За окном проезжают машины, оставляя после себя протяжный гул. Эндрю морщит лоб, уголки его губ дёргаются. — Я знаю, — он слегка улыбается. — я знаю, о чём они думают. Скажу лишь то, что наши друзья волнуются за тебя, Нил. Иногда даже больше, чем может казаться. А теперь спи. Я буду рядом. Нил медленно закрывает глаза. Чувствует, как тёплая ладонь Эндрю мягко ложится на его бок, большой палец поглаживает одеяло. И от этого касания становится так непривычно спокойно, что голова сама избавляется от тревожных мыслей. Он не замечает, как тело начинает расслабляться, проваливаясь в сон под спокойным дыханием Эндрю. Ему снится что-то приятное: тёплый ветер, трава, покрытая росой, чистейший горизонт и чувство свободы, приятно собирающееся внизу живота. Но когда он просыпается ближе к обеду — Эндрю рядом уже нет.

***

Через несколько дней Эндрю всё ещё не может избавиться от чувства, будто та комната осталась внутри него. На улице серо, шуршат листья. Он стоит за кампусом, прислонившись к кирпичной стене, и тихо курит. Под глазами синяки. Пальцы дрожат — то ли от холода, то ли от тревоги. Смотрит вдаль, на футбольное поле, где бегают спортсмены, и выдыхает клубок дыма. Мысли из раза в раз возвращаются к тому, что пришлось пережить в доме Нила. Вдруг за углом появляется Рене. На плече сумка, в руках — дымящийся стакан кофе. Она осторожно подходит к Эндрю, поймав его взгляд, и встаёт рядом под небольшую крышу. Некоторое время они молча наблюдают за кружащимися листьями. — Как ты? — сделав глоток, спрашивает она. — Не простыл после марафона под дождём? — Нет, — спокойно отвечает Эндрю, стряхнув пепел с сигареты. — только тяжесть от мыслей. — Что у вас с Нилом? Вы поговорили? Эндрю некоторое время не отвечает. Делает несколько судорожных затяжек, словно сейчас сигарета — его воздух. Сердце бьётся беспорядочно. — Поговорили, — он кратко кивает, всё ещё смотря куда-то вдаль. — Он считает рёбра перед тем, как поесть. Рене резко поворачивает голову. Её брови взлетают вверх, глаза темнеют. — В каком смысле? — В прямом, — Эндрю тушит сигарету о стену и бросает окурок в угол. — Он убеждён, что кости диктуют ему правила жизни. На футбольном поле раздаётся громкий свист тренера. Рене делает глоток кофе, молчит, подбирая слова так, чтобы не сказать лишнего. Она видит, как напряжён Эндрю: будто башня из деревянных палочек, что вот-вот упадёт. — Что ты будешь делать? — Не знаю, — он прячет руки в карманы куртки. — я не знаю, как помочь тому, кто плевал на чужую помощь. Он даже сам себя не слышит, Рене. Рене печально кивает, тянет руку и мягко кладёт ладонь на плечо Эндрю. Просто как знак: ты не один. — После всего произошедшего чувствую себя сумасшедшим, — его голос дрожит, пальцы трут переносицу. — Я не мог и догадываться, что существует такое. Они снова находятся в молчании: спокойном, на удивлении комфортном. Перерыв кончается, и приходится прощаться. Рене обнимает Эндрю, бросив взгляд на его синяки под глазами. И уходит, оставив после себя шлейф сладких духов. Эндрю ещё несколько минут стоит, слушая шум студентов, а после тоже уходит.