Так себе везение

Камень, кинутый в тихий пруд,

Всхлипнет так, как тебя зовут.

В легком щелканье ночных копыт

Громкое имя твое гремит.

И назовет его нам в висок

Звонко щелкающий курок.

М. Цветаева

Ён Иль довольно скоро исполнил его просьбу. Не прошло и недели, как Ки Хуна, будто неповоротливую и хрупкую вещь или... породистую лошадь, перевезли. Это была специальная медицинская машина — дорогущая, ещё и с медиком в салоне для контроля состояния. Раскошелился гад, не желая, чтоб жертва умерла раньше, чем начнётся основное веселье.

Ки Хуна перевозили на лежачей каталке, да и окон в салоне не было: куда пролегал их путь, длившийся более часа (а его восприятие времени, как и реальности в целом было смазанным, поэтому совсем не факт, что ехали они именно столько, а не больше или меньше), не знал. Спрашивать не стал тоже: переводчик с ним распрощался в больнице. Да и вряд ли ему бы ответили, а если и ответили — что бы это дало? Это всё равно тюрьма для такого отбитого на голову и позвонки паралитика, как он.

И всё же, когда его вытаскивали через улицу, то мельком успел заметить, что этот гад (к слову, в салон Ён Иль не полез, но и отпустить «ценность» путешествовать одному не позволил — рядом с водителем сидел) привёз его в какую-то сельскую местность. Дыхание большого города, которое слабыми отголосками долетало к нему через окно в палате, сменилось неузнаваемым пейзажем.

Вокруг всё было настолько мирным, что это только больше обеспокоило Ки Хуна. Такой резкий контраст был чересчур для него. Кого этой идиллией Фронтмен пытается обмануть? Самого себя? Ки Хуна? Глаз задёргался — нет, он только сильнее занервничал, выпялившись на всё это.

Закатили его по, судя по виду, недавно врезанному в часть ступеней пандусу... Вот это масштаб подготовки мистера «я спланирую, как ловчее и зрелищнее угрохать 455 человек»!

И когда успел-то, а главное — зачем? Разве Ки Хуну есть резон выкатываться наружу? Что бы что? Воздухом дышать? Цикад слушать? А те ведь были — ухо-то дёрнулось, вычленяя непривычный после голосовых модуляций игр и пиканья больницы звук.

Пристанищем его стал старинный стилизованный домик, выполненный в тёмном — ну кто бы сомневался — цвете. Хотя Ки Хун не удивился бы и обретайся зло в розовом барби-домике! Но нет, Фронтмен верен себе — тёмный стильный гад!

Впрочем, сегодня день открытий. Вот и внутри пахло не кровью и страхом, а свежезаваренным зелёным чаем и — отчего-то — молоком. Странные ассоциации, вдобавок добивало, что из окна отведённой ему просторной светлой комнаты, нашпигованной навороченными механизмами (пыточные они не напоминали — нет, скорее, дорогую больничную палату, потому что как ни старались это скрыть, но мебель здесь имела именно медицинское назначение), была заметна невдалеке бамбуковая рощица. Красота, умиротворение и явное несоответствие ожиданиям.

Да уж, очень пасторальный уголок после каменных джунглей, стерильности больницы и искусственного мира игр, почти пластикового какого-то.

На контрасте этому всё здесь дышало покоем, и это мог почувствовать даже такой, почти аквариумный наблюдатель Ки Хун. Он теперь сам себе напоминал спустившегося в батискафе на дно туриста — вокруг красота и тишь, но это не его мир.

Он чужеродный элемент, который может лишь наблюдать и легонечко так дышать, ага, с ощущением вечного давления толщи воды над собой. Или не совсем воды.

В отличие от подводников шансов всплыть у него нет. Никаких. Приходится смотреть, выглядывая редкие и цивильные дома на некотором удалении друг от друга. Причём часть из них не выглядела как место постоянного обитания — скорее, загородный дом. Так что соседей здесь очевидно меньше, чем птиц. И это тоже крайне удобно его тюремщику.

Ки Хун похолодел: это прекрасное тихое местечко с экологией и видами — на самом деле, просто идеальное место для издевательств и всяческих манипуляций со стороны Фронтмена — никто ничего не услышит и даже не заподозрит. Режь, выноси мозг. Заноси его обратно — всё одно. Да и пандус... Сону, увы, самому сейчас даже не сесть. К чему тот? Издевательская иллюзия свободы выбора. Почти как на играх.

В какой-то степени — это даже хуже погребённого под землёй Острова — там хоть иллюзий никаких, в этом месте играют и умирают. А здесь... Ки Хуна бросило из холода в жар. Но деваться с этого батискафа некуда. И спасателей ждать тоже не стоит. Искать его не будет никто. Ну разве что детектив Хван, если остался жив, но это явно не в его юрисдикции... Япония! Да и тот вон брата сколько искал — не нашёл ведь. А тут какой-то левый мужик с магией, как Сон. Нет уж. Он обречён в этих лапах опытного кукловода.

Возможно, у Ки Хуна кончится кислород, но вот когда это произойдёт... И хочет ли он сам, чтоб тот скорее кончился, Сон не знал. Во всяком случае надо прожить достаточно, чтоб убедиться, что дочь 222 находится, в отличном, от его аппарате и она всплывёт на поверхность, а не погрузится глубже.

Первые дни в вынужденном новом доме слились в одну сплошную череду мучительного стыда и ненависти к себе и Фронтмену. Кого из них двоих ненавидел больше — сказать затруднялся.

Однако время шло и Ки Хуну удалось приспособиться получать помощь от медперсонала (он очень надеялся, что это именно они, а не переодетые кружочки, чёрт их дери!), однако принимать чёртову заботу Ён Иля оказалось почти невыносимо.

Сон всё ждал и ждал, когда тот явит своё истинное лицо, но... На удивление пока гад не пытался причинить мучений ни словами, ни делами. Не интересовался даже с ухмылочкой, не изменилось ли его мнение о людях после последней игры — а ведь мог бы.

Ки Хуну всё ждал и ждал, даже устал! Когда же тот воспользуется сей чудесной возможностью и засыплет его убийственно-саркастичными назидательными фразочками, едва дверь за приходящими на пару часов в день работниками привычно закроется... Но нет, тот молчал.

И этим бесил невероятно просто. Потому что рождал тем самым непонятки и рушил мрачную уверенность Ки Хуна в собственной незавидной судьбинушке. С Ён Илем — сволочью, лживой скотиной, хитрым гадом и достойным продолжателем О Иль Нама — он бы смирился. Это хоть понятно. Пусть и гнилая, и безнадёжная, но определённость. И ненавидеть можно с жаром и пылкостью — то немногое, что ему осталось, ага.

Но в том-то и заключалась проблема! Не давал тот повода. Увы, как посеял в Соне сомнения своим поступком дурацким, так и выселить не получалось.

Ножичек обосновать можно было. Та ещё забава — сломать человека. Почему, когда по его пути не пошёл, не отнял? Ну так, а чего он с зуботычиной своей против здоровых мужиков сделает? Фактор 333 пришёлся как нельзя кстати, но вряд ли об этом организаторы и, в частности, его персональный гад знали!

Спасение тоже можно объяснить. Продолжение веселья: Ки Хун не удивится, если и в больнице, и в доме натыканы сокрытые от его глаз камеры. Шоу Трумана! Но вот то, что тот не издевается, хотя бы словесно, хотя мог бы — это и удивляет. И заставляет сомнениям точить изнутри. Где то двойное дно? Есть ли оно? Одни вопросы, которые бесят и мешают простой и понятной картине воцариться в сознании: Ён Иль — мудак, редкостная мразь, такой же, как старик О.

Но тот лишь молча помогал со всеми бытовыми делами. Ну не только он, конечно, — тут был небольшой штат, как Сон надеялся, не кружочков, м-да. Штат этот был, впрочем, далёким от постоянного. Раз в три дня приходила женщина средних лет — она убирала в доме и что-то готовила, отличное от того, что заказывал Фронтмен. Впрочем, порой у Сона возникали сомнения, а точно ли заказывает? Такую полезную, протёртую в блендере дрянь?! А впрочем, всё равно — хоть резиной пусть кормит, сволочь. Но вот с приходом женщины рацион чуть изменялся. Становился сноснее, хотя всё ещё — дрянь. Которую Ки Хун к тому же едва-едва мог выносить. Он, вообще-то, не особо горел желанием питаться. Хотя этот... его сосед! И позволил себе раз отпустить недовольный комментарий, касательно крайней худобы и того, что Сона откармливать и откармливать ещё. С этого сталось бы и силой напичкать — поэтому понемногу ел.

Так вот, была женщина, что занималась готовкой и уборкой, была ещё одна — помоложе. Та приходила дважды в неделю — какие-то массажи делала и пыталась заставить его делать упражнения на руки и шею. В общем, физкультурница, пусть будет. А ещё днём приходил молчаливый молодой человек, хотя они всё были такими. Как на подбор. Может, Ён Иль им языки поотрывал? Или немых набирал? Или приплачивал за молчание? Скорее, второе.

Поэтому и был сам гадский гад одним-единственным его собеседником. Сходи с ума, ежели не хочешь общаться, ага. Потому что малышка только слюни пока пускала да агукала. А больше и не с кем поговорить! Может, в этом издёвка и хитрый план заключался? Ну, не оставить альтернатив.

Вообще, Сон даже имён их не знал. Люди ему в прямом смысле жопу подтирали, а он не знал. Хотя он и Ён Иля имя, настоящее, чёрт возьми, имя, не знал! Вот оно — почти обрадовался Ки Хун. Нашёл! Унижение, издевательство — называйте, как угодно! Они здесь все, кроме Сона, безымянные.

Даже малышка. И её ведь не назвали. И к самому Ки Хуну обращается «господин Сон» только этот гад. Вот так вот, да — маленькая иллюзия человеческих отношений и та исходит исключительно от сволочи.

Как же это злило. Особенно, что одного его не оставляли. Ну почти. Будто опасались, что перевернётся на лицо и, уткнувшись в подушку, задушится... Угу, если б ещё тело на такое способно было! Днём или парень тот рядом, или сам Ён Иль, скотина. Ночью — радионяня от него же... Близко-близко к подушке. Чёрта с два Ки Хун того позовёт, даже если помирать будет, но... Тот же сам хрипы, скорее всего, услышит. Как уже показала злосчастная практика — или спит чутко, раз так резво на его приступ кашля подорвался, или вовсе не спит. Зло же оно такое, м-да.

Вот и в целом существовал Сон точно вещь какая-то, или дитё малое, при котором неотступно должна быть нянька-надзирательница. Именно что присмотр — проклятый Ён Иль действительно наустанавливал столько технических приспособлений, что в каком-то смысле можно было обойтись с минимальными затратами человеческих ресурсов. Автоматизированно всё, продумано, ага — до мелочей. Педант, он и в Японии, видимо, педант. Хотя страна как раз и располагала, верно?

Тут тебе и какие-то сверхтехничные коляски с автоматическими подъёмниками, и робот-кормильщик (ну а как его назвать ещё, этот механический приборчик?), и туалет с ванной, специально оборудованные по последнему слову, и многое-многое другое. Чисто теоретически, если бы удалось вернуть подвижность рук... Сон бы, возможно, смог обходиться во многом и сам с обслуживанием своего организма, ага.

Но пока что помощь требовалась, и сильная. Хотя бы потому, что даже одна рука не восстановила свои функции хоть на сколько-нибудь процентиков, так, ощущения какие-то в ней появились, да. Но схватиться за ту же треклятую пружинку-каталку — или как там тот тренажёр назывался — он не мог. Только-только слабо-слабо пальцем толкнуть.

Слово — то тоже въелось на подкорку. Неприятное. Но именно оно теперь диктовало условия. С руками или без, а тело было слишком слабым, а вся эта электроника не всесильным механизмом. Поэтому всё, что с ним творили было не издевательством, а острой нуждой его искалеченной тушки.

Но принимать это знание — значит допустить мысль, что Фронтмен с какой-то стати действительно заботится о его, Ки Хуна, жизни. И тратит на него огромную кучу денег. Этого Ки Хуну совсем не хотелось, не хотелось иметь причины сомневаться в своей ненависти. Ён Иль не мог творить добро, и точка. Гораздо проще было думать, что всё это лишь очередная игра, лишнее мучение и доказательство ничтожности Ки Хуна и его унизительного положения. И да, порой он скалился, сводя в невиданном усилии челюстно-лицевые мышцы, улыбался невидимой камере. Смотрите, господа хорошие, ну, смотрите-смотрите. Это же необычнее, чем просто игры. Почти новое реалити — Игра в кальмара. Жизнь после падения.

И как бы то ни было, примириться с небольшим штатом новых молчаливых миньонов без розового комбинезона было на порядок проще, чем с тем, что Фронтмен постоянно где-то поблизости. Что он не приезжает раз в день, а живёт и дышит одним чёртовым воздухом. И что большую часть времени они здесь всё же совершенно одни. Не считать же новорождённого младенца всерьёз! У той, кстати, тоже была какая-то женщина. Няня, но показывалась она Сону редко, да и, по ощущениям, приходила на часа три, не больше. В остальном — тот, кажется, справлялся сам. И с Ки Хуном, и с младенцем — ну прямо человек-оркестр, ага. Терминатор перепрограммированный с убийств на созидание. Только вот верилось с трудом.

Ки Хун был слаб, раздавлен и полностью зависел от своего главного надзирателя. Он, конечно, предпочитал отмалчиваться и страдать... Но порой терпеть было невыносимо. Намного проще было просить помощи у паренька-сиделки или у тренерши. Психологически. Только не у этого мерзавца. Наверное, в этом и было главное наслаждение для Ён Иля: знать, что Ки Хун вынужден просить, видеть его беспомощность. А ему приходилось, да! В чём-то хитрая сволочь и сама угадывала его желания — чуть ли не с записью в журнале, предлагая ему воды и кучу пилюль, или там базовое понятное и так: умыться, причесаться по-человечески. Но вот в кое в чём всё же приходилось наступать себе на горло и просить.

Дело в том, что сломал Сон не только позвоночник, но и всю терморегуляцию в организме. Порой морозило его так, что зубы стучали... Или, наоборот, в жар кидало: убрать, накинуть одеяло с подогревом, отрегулировать термостат — всё требовало чужого вмешательства.

Как и само тело. Оно, увы, не как часы работало. А тоже сбоило и выдавало порой страшные реакции — а Ки Хуну всё же гнить заживо от протёртых до костей, инфицированных пролежней не хотелось. Ну вот совсем. Поэтому приучился и у того просить. Смотрите, если вы есть там, по другую сторону экрана, наблюдателя. Наслаждайтесь, с*ки.

Если б Сон мог... Охотно бы всю отмерянную ему жизнь провёл вот так, под прицелом, в обмен на полное прекращение игр... Но разве он мог диктовать условия? Скоро и Фронтмену надоест, и возможным зрителям — вот и настанет его конец. Надо только потерпеть и пронаблюдать, а что будет с малышкой?

Впрочем, терпеть было вовсе не легко. Как и привыкать. Душу обжигало, например, когда Ён Иль предельно осторожно и собранно (будто хирург какой! И это тоже вымораживало!) помогал ему перебраться с постели в коляску, поддерживая под локти как ребёнка. Страхуя от падения непослушного тела до того момента, пока Сон не был надёжно привязан к той и защищён от выпадания. Травмы и без того свежие — в сидячем положении он мог проводить пока очень немного времени. Порой вообще посадили его — а голова закружилась, давление, значит, мотанулось в теле покалеченном и все ещё не адаптированном к новым ужасным условиям. Тогда-то его срочно перекладывал обратно Ён Иль. Давал дополнительные колеса и давление чёртово контролировал, мерил... Ладно хоть не лез никогда с чем-то вроде массажа. Нанял тренершу ту, а по усечённой программе кровь ему каждый день и парень тот, сиделка, разгонял. Хоть здесь не трогал его лишний раз этот гад.

Вообще, для чего Сон выползал из многофункциональной постели, в коей и проводил большую часть времени? Сволочь эта утверждала, что понемногу приучаться надо, да и телу полезно, дескать, хоть такое шевеление. Много он понимает. Не врач ведь. Хотя кем он был в той своей неизвестной прошлой жизни — вопрос. Ничего о нём не знал Сон, да и не был уверен, что мог бы поверить даже расскажи ему тот о себе.

Ну и, кроме того, вытаскивали Сона подобным образом, чтоб тот принял водные процедуры. Умыться он в принципе мог бы и в комнате, что уж там — таз с водой да тряпка, что ещё нужно. Или там влажные полотенца… Порой и ими обходились, да. Однако Ён Иль почему-то (не иначе как из вредности) предпочитал минимум раз в два дня совершать ненужные действия и таскать его в ванную. Вот зачем так часто? Нравилось играться в кукловода? Видимо, нравилось.

Потому что в ванной комнате, с выложенными серой плиткой стенами, наступал, пожалуй, самый большой позор. Который всегда сопровождала боль, возможно, фантомная. Настолько сильно Ки Хун чувствовал жжение в горле и во всём теле, что то было, скорее всего, игрой уже не Фронтмена, а собственного разума.

Он не мог даже кран повернуть — а Ён Иль, сосредоточенный и спокойный, без единой лишней эмоции на лице просто молча (кроме «слабо», Сон начал ненавидеть и слово «молча»!) брал и либо умывал, либо пользовался чистым намоченным полотенцем, аккуратно проводя по пылающему, кажется, лицу Ки Хуна, придерживая подбородок, чтобы тот не свешивался. Ещё и брил его, добавляя соблазна прижаться посильнее, чтобы всё-всё... Но нельзя! Нет — только насмешит мерзавца. Может, он того и ждёт.

О, как бы хотелось Ки Хуну оттолкнуть эти руки. А ещё лучше — вцепиться и удавить. Но ни того ни другого он не мог сделать, что оба и понимали. Ки Хун порой чувствовал, как неумолимо выдавая, начинают дрожать губы, выдавая внутреннее состояние бессильной ярости — даже спрятать свои чувства, и то он не мог. Он просто мегажалок. Хорошо, что Ка Ён так и не узнает, как закончил её бестолковый отец.

Движения Ён Иля между тем всегда были чёткими, лишёнными раздражения. Словно оружие чистил-точил или ещё какое будничное дело совершал — методично, как всегда, без лишних эмоций.

Фронтмен вообще всё делал размеренно. Как машина. Спокойно и расчётливо всё устроил, начиная от оборудования дома до организованного ухода. То, кстати, что Ки Хун успел на себе прочувствовать — вершина айсберга. Обещал ему этот гад, что как немного окрепнет, тренер-массажист — или кто она там — будет ходить чаще. А его самого станут регулярно вывозить в больничку на процедуры. Ту же самую или нет — Сон уж не стал уточнять. Доживёт — увидит. В люди его вывозить будут, о как... О шансах сбежать и не помысливал. Куда там — явно ж всё продумал. Да и ребёнок-то... Она в заложниках здесь.

Хотя и выглядит весьма здорово, ухоженно и... не одиноко. Как и дом был в порядке и какой-то извращённой гармонии. Предусмотрительный тип — уборщица, кухарка, няня для большего ребёнка, для маленького, узкий спец — все были. Всё предусмотрел, скотина!

Впрочем, Ки Хун неохотно, но не мог не признать, что эти старания, неизвестно зачем приложенные, уже к исходу третьего месяца их такого вот пребывания совместного дали свои плоды: к рукам постепенно возвращались чувствительность и какие-никакие движения. Правой уже мог что-то и подержать нетяжелое, с левой было хуже, но и там прогресс был — мог двинуть назойливой висевшей на его пальце мухе по крыльям, ага.

Это одновременно и радовало — не такое уж беспомощное тело, и ещё больше раздражало — понимал, кому обязан. Даже если это какие-то игры с его разумом или эксперименты с скрытыми камерами — всё равно. Ведь причинил добро? И что с этим делать — Ки Хун не понимал. И его это страшно мучило.

У него теперь вообще слишком многое противопоставлялось в голове: ярость от своей беспомощности и желание получить всю возможную помощь, чтобы иметь возможность хотя бы как-то заботиться о ребёнке 222-й (всё ещё безымянной, чёрт возьми, куда это годно, малышке! Так что уже даже слышал, что мерзавец этот зовёт её по-разному: иногда — вот уж никогда бы не подумал — принцесса, иногда — котёнок, порой — вот что вызывало в Соне желание побиться головой о подушку — кроха, будто бы это... было способно чувствовать и вести себя как нормальный родитель! Нет, лучше б он на круглые сутки няню нанимал!) раз уж остался жив... Мечта навредить Ён Илю и благодарность ему же. Да, правда — благодарность. Всё это разрывало.

Ведь и правда было похоже, что оно... Это чудище, прикидывающееся человеком, Ён Иль неплохо заботится о девочке. По ночам, когда весь дом погружался в темноту и тишину — плача малышки Ки Хун почти не слышал. Только короткие хныканья, почти писки, тихую возню и всё снова затихало... Он, что, с ней спит? С бутылочкой наготове? Жутко и странно, но было очень на то похоже. Но зато объясняло чуткость сна — двойная ответственность. Хоть это и дико, да. И говорило в пользу версии с киборгом — потому что Ки Хун помнил, как выматывают младенцы. Хотя Ка Ён больше занималась жена, но... Вот так да — новая строка в резюме этого типа. Фронтмен. Умеет притворяться хорошим другом, крут, хладнокровен, умеет убивать людей одним выстрелом и даже голыми руками... Не самая дрянная нянька для младенца и парализованного человека.

Обычно все эти мысли нападали с утроенной силой именно по ночам. Когда от Сона отставали с необходимыми манипуляциями, когда создавалась некоторая иллюзия приватности — радионяня рядом с подушкой не в счёт...

Тогда обычно Ки Хун долго лежал с открытыми глазами, не в силах заснуть, прислушиваясь к доносившимся из-за приоткрытого для проветривания (свежий воздух полезен — сказал как отрезал этот предусмотрительный) окна звукам. Он ненавидел эту тишину, в которой слышал только собственное бессильное дыхание — днём мысли не так его одолевали.

И, конечно же, не прошло и месяца, как Ён Иль каким-то образом узнал об этом (и это подтверждало версию со скрытой камерой, хотя Сон допускал, что его красные глаза и ещё более разбитый вид тоже могли запустить этот гениальный мозг по нужному следу, как и характер дыхания в радионяне!) и предложил выписать у врача снотворное. Как будто таблетки могли облегчить боль или думы. К тому же Ки Хун не хотел вдобавок ещё и одурманенным быть — мало ли… И так уже всецело зависим. В общем-то, отказался, о чём не раз и жалел, мучаясь от невозможности даже самостоятельно поменять себе позу — сменить один бок на другой...

Порой и того хуже: его начинало кидать из жара в холод, а к горлу подкатывать дурнота, значит, чему-то было неудобно. Или нога не так подвернулась, или мизинец где-то зажат оказался, или что-то в кровати забыли и оно в спину упёрлось... Один раз Ки Хун так промучился — потом утром вообще никакой был, хуже раскисшей рисовой бумаги... Нашли потом совместными усилиями в постели колпачок от крема — впился в спину, там аж ссадина натёрлась. С нарушенным кровообращением вот так быстро и на ровном месте, да. Лежал потом пару дней в совершенно расквашенном состоянии на животе, чтобы зажило. С тех пор Ки Хун всё же стал в таких случаях негромко звать своего тюремщика.

Приходил тот, как всегда, быстрый и собранный. О том, что всё-таки поднял его с кровати, свидетельствовала одежда — не обычные водолазки, закрытые и темные, или футболки такие же, а пижама, впрочем, тоже тёмная... Будто немного краски его убить могло. Однако порой на той были кое-какие живые пятна... Младенцы имеют свойства срыгивать. А вот киборг то ли не был таковым и забывал переодеться, то ли не успевал. В любом случае такие крохотные свидетельства чужой несовершенности его почему-то радовали. Как и однажды обнаруженные в волосах следы белого порошка — наверняка не кокаин, а присыпка. Сон тогда едва сдержался, чтоб не улыбнуться.

Ещё бы, мистер весь из себя, а у самого такой казус на голове. И ведь не знает о том, стоит с каменным лицом, что-то затирает серьёзно... Забавно.

Кроме нахождения подобных, вводящих Сона в диссонанс штук, как в детской игре: найди отличие или несоответствия, было ещё кое-что, что он всё-таки мог — выяснить хоть что-то. Благо тюремщик-то не отказывался с ним общаться. Более того, будто бы и ждал вопросов. Только вот Сон его не больно в этом жаловал. Вот ещё разговаривать больше необходимого с этим, даже если с ума сойдёт от нехватки... А впрочем, мнение Ки Хуна переменилось. Вскоре признал он, что в его случае информация была, пожалуй, единственным оружием. Начал с простого. Как-то утром, когда тот помогал с утренним туалетом — нянь-надсмотрщик приходил чуть позже, спросил:

— Почему Япония?

Фронтмен, по обыкновению, даже не вздрогнул:

— Здесь безопасно.

— Для кого? — Ки Хун пристально посмотрел на Ён Иля. — Для тебя? Скрываешься от своих хозяев, пёсик? — верилось с трудом. В версию с камерами и второй частью шоу всё же как-то больше было веры.

Ну не мог он сдержаться, вот совсем. Фронтмена, похоже, это всё же задело — вон как губы сжал тоненькой ниточкой.

— В первую очередь для вас, господин Сон, — помедлив, всё же ответил Ён Иль. В глазах его впервые мелькнуло какое-то странное выражение, похожее на усталость. — Здесь вас не должны искать, по крайней мере, не сразу. Хотя мало кто знает, что вам удалось выжить, но часть из охранников видели вас, когда мы уезжали с острова. Конечно, процент того, что они как-то свяжутся с ВИПами и расскажут о вашем фантастическом везении, очень мал, но полностью исключать его нельзя. А вы — опасный свидетель. Да и не забывайте: у нас тут ещё и невинный ребёнок. Вы же не хотите, чтобы она пострадала? — ну вот, тот снова за старое... За манипуляции безвинным ребёнком!

— Если не хочешь, чтобы она пострадала, почему бы не отдать её куда-то далеко? — Ки Хун искренне недоумевал. Если на минутку допустить, что гад не врёт и всё так опасно, зачем держать рядом?

— Кому? Да и как доверить ребёнка с состоянием в 45, 6 миллиардов вон кому-то? Вам ли, господин Сон, не знать, как деньги меняют людей? — ледяная улыбка пробежала по губам Ён Иля.

— А оставлять её с чудовищем? Нормально? Чтобы она изначально впитала нужные тебе ценности? — наверное, правильнее было бы промолчать, но Сон не удержался. Он уже слышал и видел больше, чем хотел. Чудовище или не было таковым, или весьма умело притворялось человеком. Наверное, малышка даже могла бы его... полюбить. Что было вполне логично. В отличие от Сона он не был бесполезен и был рядом.

— Ну для этого у меня есть вы, — кажется, на минутку маска спокойствия отпала, и Ки Хун заметил настоящие эмоции Ён Иля. — Уж ваши-то ценности, конечно, не подведут. Хотя с другой стороны — не вспомнить ли, что привело вас на первую игру? Конечно, вы отнюдь не лошадь, да. Уж точно не фаворит на скачках. Но, может, хватит уже искать во всём скрытые смыслы, смотреть волком на всех и упиваться своей беспомощностью? — неожиданный выпад, но Сону он понравился. Снова будто кровь с силой по венам стала разбегаться, а не едва-едва, будто он полумертвяк. Удивительно даже: одной фразой так заставил сердце гонять кровь с силой. Не надолго, но хоть так — телу полезно. Смотрите же, новый тип гимнастики — нервный разговор со сволочью.

— А ты не этого хотел, что ли? — горько парировал Ки Хун.

— Представьте себе, нет, — Ён Иль словно взял себя в руки, вновь закрывшись и превратившись в спокойную маску. — Ваше выживание после сделанного вами выбора мною не предполагалось. Счастливая случайность, не более. Однако я придерживаюсь мысли, что всё в жизни происходит не напрасно, значит, ваше присутствие в этом мире зачем-то ещё нужно. Кто мы такие, чтобы спорить с вселенной?

— Это ты называешь счастливой случайностью? — Ки Хун дёрнул рукой. Изо всех сил, показывая всё раздражение. — Вот это существования в виде полуовоща? — он и правда не понимал, как у того язык повернулся!

— Овощи, тем более их половина, не могут мыслить. — Фронтмен снова слабо улыбнулся. — Вы же человек, Ки Хун, будьте благоразумны и поймите, что тело для человека не определяющее качество. Насколько человечны были те игроки в финальной игре? А ведь они свои тела контролировали. Насколько человечны организаторы и ВИПы? — бил тот и попадал в точку. Скотина. Форменная.

У Ки Хуна не было ответов. Однако признавать правоту Ён Иля не хотелось. Впрочем, тот и не требовал ответов, резко сменив тему:

— Чем валяться здесь и злиться на весь мир, лучше дайте ребёнку имя. В конце концов, она уж точно заслужила его. Прошло и так уже невыносимо много времени. Дальше тянуть нельзя: она должна начать привыкать к имени, а не к ласковому прозвищу. Вчера я заметил... Есть реакция на него.

— Так ты у нас теперь ещё и спец по детям? — поднялось внутри едкое, а впрочем, был вопрос важнее: — Можешь не отвечать... Просто скажи, почему я? — это сильно сбивало с толка.

— Ну вы, вроде как, взяли ответственность за эту душу, — Фронтмен пожал плечами, заставляя Ки Хуна скрипнуть зубами. Ишь, душу: а ведь думал Сон, что тот материалист. Или случайно оговорился? — Всё логично.

— У вас всегда всё логично, — Ки Хун устал, поэтому спорить больше неспособен был. Он вообще сейчас слишком часто уставал, а спал всё равно мало, больше валялся в мрачной полудрёме, а такие вот вспышки, похоже, усиливают усталость раз в десять. Но мысль об имени в голове зацепилась и начала крутиться, выстраивая цепочку, чтобы через пару дней сообщить Ён Илю:

— Мён Хи. Думаю, девочке это подойдёт.

— Яркое добро? — поднял брови высоко Фронтмен. — Что ж, вы, Ки Хун, умеете удивлять. Впрочем, имя неплохое, так и запишем, — и ведь записал. Куда-то в журнал свой, где помечал все таблетки и прочее, связанное с Ки Хуном. Только с другой стороны. Сон запоздало подумал, что у такого педанта с обратной стороны должно быть всё то же самое, но для... Мелкой. Думать, однако, об этом было сейчас уже слишком.

Ки Хун закрыл глаза: силы снова оставили его. Странно, но даже такой мирный разговор — если то можно назвать разговором, выматывал и вместо облегчения приносил опустошение. Как и все, в общем-то, попытки его взаимодействия с Ён Илем. Он думал, что кокон взращённой ненависти спасёт его от этой слабости, беззащитности, от ощущения игрушки в чужих руках.

Но вместо этого она делала лишь больнее, а каждый раз, когда чужие руки поднимали его тело, а порой и невольно приносили облегчение, снимая физическую боль или дискомфорт, когда полотенце касалось кожи, даже когда тарелка с едой оказывалась в поле зрения — хотя уж злиться на бездушный механизм не имело смысла, он чувствовал, как нити собственного достоинства рвутся с пугающей быстротой.

Вот и сейчас даже спокойный голос Фронтмена и его безоговорочное принятие имени для малышки оказало похожее действие. А то, что в полной мере этого морального урода Ки Хун ненавидеть не мог — добивало окончательно. Если это и правда часть шоу, то лучше б его рейтинги упали, цирк прикрыли, а главного героя списали в утиль, пока Сон не начал сам мутировать в нечто странное, проникаясь к собственному мучителю.