Epistola

***

Буквы уплывали из-под взгляда, превращаясь в завитки и ломкие черточки, будто сама бумага напиталась влагой и дрожала от жара. Каждая линия ускользала, рассыпаясь, словно в глубоком сне. По краю листа расползлась тяжёлая капля чернил — неровная, непокорная, совершенно непрошеная. Она мгновенно распухла в безобразную кляксу, перечёркивая всё былое старание. Птачек со стоном разжал пальцы, комкая невышедшую писанину. Шуршание смятой бумаги будто хлестнуло по жилам, и он метнул её в сторону очага, где уже громоздилась целая куча неудач — каждый лист как признание в бессилии. Он прикрыл глаза, втянул воздух, слишком тяжёлый от духоты. Казалось, будто в комнате стояло не осеннее дыхание ноября, а пьянящий жар мая. Пот липкой росой ложился на виски, скатывался по шее, и даже тонкая ткань рубахи не спасала. Согнувшись над столом, Ян ощущал, как каждый вдох цепляется за грудь, и оттого слабость разрасталась под кожей. Он потянул ворот, но ткань лишь туже облепила влажное горло. Дышать становилось труднее. И с каждой секундой неразборчивые строки перед глазами всё сильнее походили не на буквы, а на изгибы чего-то порочного… Все по новой. Новый лист бумаги едва лёг по центру стола, будто не желая подчиняться. Ладони, влажные от жары и волнения, липли к нему, оставляя тёмные следы пота на шероховатой поверхности. Ян поднял мутный взгляд вперёд — комната утопала в беспорядке. Одежда валялась по полу неряшливыми кучами: чёрный камзол спутался с золотым пурпуэном, словно и они торопливо, с жадностью, искали друг друга. У самого входа в беспомощном разлёте остались сапоги, как будто снявшие их в одно мгновение потеряли всякое терпение и разум. Ян невольно усмехнулся — так оно и было. Тепло на шее выдало близость чужого дыхания ещё до того, как голос раздался в тишине. Низкий, тягучий, он разлился в ушах бархатным соблазном: — Продолжайте, ваше благородие… — в словах сквозила игра и вызов, — или вы позабыли, что обещали справиться? Бёдра сами дрогнули, качнулись назад, будто тело забыло о здравом смысле и искало большего. Кончик пера предательски черкнул по листу, забрав лишние чернила и расплескав их по поверхности стола — пятно разрослось, как след от непослушного желания. Жаркое дыхание обожгло шею, и тонкие волоски на затылке встали дыбом. Ян затаил дыхание, когда сильные руки сомкнулись на его животе поверх влажной от пота рубахи. Внутри же, глубоко, пульсировала твердая, невыносимая плоть — живая, горячая, безжалостно напоминавшая о себе каждым мгновением. — Я… наверное, переоценил себя, — выдохнул Птачек, глядя вниз на собственные сдвинутые ноги. Шоссы сползли до середины бедра, и возбуждение бесстыдно алело, прижатое к животу, точно требовало к себе чужого внимания. — Неужто мой пан может хоть в чём-то быть не столь хорош? — дразнил Индро, улыбаясь прямо на ухо, растягивая слова в медленную муку. — Не верю… Тело предало. Мышцы непроизвольно сжались, сдавливая чужую твердость с новой силой. Они простонали от этого вместе, одинаково дрогнув в этой сладостной пытке. Сколько же времени он уже сидел на нём? На этом чёртовом кузнечьем сыне, держа его глубоко, не позволяя ни себе, ни ему двинуться дальше… И всё лишь потому, что сам, в пылу страсти, наговорил слишком многого и теперь расплачивается собственной гордостью. — Давайте, ваша светлость, начинайте, — шёпот обвил ухо и кожу за ним тронул горячий поцелуй. Индро придвинулся ближе вместе со стулом, заставив Яна ощутить ещё глубже каждую грань его нетерпения. — Помнишь, кому мы пишем? Жаркий толчок внутри заставил пана чуть зажмуриться. Это было похоже на издевательство. Как он мог забыть самое главное и неотложное дело за всю его жизнь? — Бо… Бочеку, — выдавил Птачек, моргнув, прогоняя наваждение вместе с жгучим желанием раздвинуть колени и просто поддаться. Индро хрипло хохотнул, прикусив шею так, что Ян вздрогнул, открываясь для касания. След останется, он знал — и всё же позволил. — Пиши, — потребовал он мягко, и широкая ладонь проникла под рубаху, скользя по коже. Она нарочно обходила пах, от этого мучение становилось ещё острее. Казалось, даже пара капель, что расплескаются на письме в Кунштат, уже будут подвигом. Голова плохо держала мысль: вся кровь горячими волнами стекала в самый центр, отливая от рассудка, оставляя лишь жар. Шершавые пальцы Индро скользнули по животу, надавливая вглубь, словно он хотел нащупать связь не только внутри, но и снаружи. Ян задохнулся от этого странного и слишком интимного ощущения. — Ян, умоляю тебя… пиши, — прошептал Индро. Его член вдруг напрягся так резко, что отклик отозвался в позвоночнике дрожью. Перо зачерпнуло густую каплю чернил. Птачек в этот раз был настроен решительно: он аккуратно подвёл кончик к белому листу и вывел первые слова — настолько разборчивым почерком, насколько позволяли ослабшие пальцы: «Благородному и достославному пану Бочеку из Кунштата. От правящего пана Липы, Яна Птачека.» Позади Индро чуть расслабился, будто сам до этого сдерживался, боясь превратить ещё один лист в пищу для огня. — Славно. Ты такой… — его ладонь скользнула выше, ласково очерчивая грудные мышцы. Ян дрогнул и сам невольно двинулся на его крепкой плоти. — Невероятный… Рука с пером предательски дрогнула, когда Индро не выдержал: несколько глубоких, нетерпеливых толчков, почти не выходя наружу, вынудили сжаться вновь. По стволу скатилась тёплая капля семени, щекоча яички, и звук, похожий на звериный рык, вырвался из груди Индро, ударив прямо в нутро. — Пиши… — голос Индро сорвался на хрип. То не был приказ — то была мольба, будто важнее всего на свете было это письмо, это безумие строк, рождённых меж стоном и очередной ошибкой. Ноги чуть разъехались, бёдра соскользнули с чужих, обрамляя его, будто Ян садился в седло, вбирая в себя глубже. Он сам опустился ещё плотнее, придавливая, намекая Индро не быть таким спесивым и нетерпеливым. — Немного… совсем немного, — пан уронил голову на крепкое плечо оруженосца, губы его горячо коснулись щетинистой щеки, — не двигайся во мне хотя бы чуть-чуть… Он отвернулся и чужие зубы сомкнулись на мочке уха ласковой хваткой. Индро послушно замер, и только бешеный пульс внутри выдавал невозможность сдержаться. — Да… — согласился он, отвечая низким голосом. Ян нехотя отстранился, нависая над столом, вглядываясь мутным взглядом в начатое послание. Слова упрямо разбегались, но главное он помнил как никогда. Кончик пера вновь с усилием чиркнул по шероховатой поверхности, оставив жирную линию: «Доношу вам, что по милости Господа и промыслу судьбы я удостоился чести освободить из уз нашего короля, его величество Вацлава, и за то принял от него благодать и особое признание.» Каждое слово рождалось сквозь сжатые губы и сладкую дрожь внизу живота. С усилием воли он дописал строку, не допустив ни лишних букв, ни помарки. Оставалось ещё несколько — и он не был уверен, что сможет. «Сие обстоятельство ставит меня ныне в иное положение, нежели прежде, и требует от меня новых решений в делах рода и земли моей.» Пот скатился со лба и едва не капнул на злосчастный лист. Ян вовремя отклонился, смахивая влагу ладонью, но тут же снова прижался к Индро, к его каменной груди, к теплу, которое уже стало невыносимо необходимым. Ладони, временно державшие себя в узде, наконец позволили вольность: пальцы скользнули по груди, задели соски — и Ян содрогнулся, сжался внутри от этого резкого удовольствия. — Я знал, что мой пан хорош во всём, — выдохнул Индро, коснувшись губами самого низа шеи. Он разом вскинулся бёдрами, вонзаясь глубже, и лишь после этого продолжил шёпотом: — Пиши… продолжай… Тело кузнеца подалось вперёд, наваливаясь вместе с яновским на стол, так, что тот уперся в него напряженным животом. Стон вырвался сам, не задушенный в горле. Господи, как хорошо, что он догадался отослать стражу от дверей: теперь весь момент целиком принадлежал лишь им двоим. — Давай… — горячее дыхание обожгло висок. — Мы уже писали эту часть… Птачек ощущал, как внутри вспыхивает лёгкое раздражение, переплетаясь с бушующим наслаждением. Индро, верно, решил стать покойником сразу после того, как им перестала мешать судьба, раз пальцы до лёгкой боли сжали соски, с ясностью отвлекая от намеченного пути. Ян убрал пряди со лба, тяжело выдохнув, будто собираясь с последней каплей воли. «Потому прошу принять к сведению, что помолвка моя…» — перо дрогнуло в пальцах, когда Индро рванулся внутри, пронося по телу раскат наслаждения. Ян поспешно отвёл руку в сторону, лишь бы клякса не поставила на письме печать их тайного безумия. — Прости… — сорвалось с губ хрипло, почти жалобно, и всё же так искренне, что в этом звучала и слабость, и счастье. — Я… я так рад… Он дышал обрывками, и каждое слово прорывалось через стон. Если бы только хватило сил — Ян бы улыбнулся, даже рассмеялся от этой невозможной радости, от того, что мечта их стала реальностью. Никто из них не смел верить, что Господь допустит это счастье. Но ладони Индро сошлись на его груди, уловили биение сердца, и Ян положил свою поверх, словно скрепляя их дыхание и кровь в одно. — Смастеришь… кольцо? — глупая мысль вырвалась прежде, чем он успел удержать язык. — Кольцо?.. — Индржих опешил, будто слова не сразу дошли. — Я же не… — Любое, Индро… — жар разливался внутри, заполняя всё до боли сладко. — Хоть из дерева… лишь бы твоё… Тот втянул воздух носом, будто не мог подобрать слов. Желание принадлежать друг другу было выше всякого здравого рассудка и праведности. Он вынул ладонь из-под рубахи и положил её на пылающую щёку Яна. Их взгляды встретились, когда он повернул голову. В глазах Индро светилось безмятежное счастье — редкое, настоящее. — Допишешь письмо — и я сделаю нам парные, — его губы, солоноватые от пота, коснулись панских. Поцелуй вышел терпким и трезвым, но от того несказанно особенным. Как обещание. Он кружил, завораживал, и душа готова была покинуть тело, лишь бы остаться в этом упоении навсегда. — Мой Хонза… Голос мурчал, довольным зверем, и глаза ласкали тем же тёплым довольством. От этих слов становилось так нежно, что нутро вновь предательски дрогнуло, откликнувшись очередной горячей каплей. Ноги чуть затряслись, не слушаясь хозяина. — Не… увильнёшь, — сказал он, едва справляясь с дыханием, ощущая новый виток тяжелой пульсации глубоко внутри. Индро поцеловал его в уголок губ — нежно, почти болезненно, с той самой тоской, что оба они носили в себе долгие месяцы, пока крестом над ними висела ненавистная свадьба. — Ни за что, — прошептал он. Ладони опустились, тяжёлые и такие желанные, скользнули на бёдра и проникли под краешек шосс. Перо чиркнуло по бумаге: «…с досточтимой панной Йиткой, заключённая по доброй воле домов наших, отныне не может быть продолжена.» Индро простонал в плечо, словно удерживая себя от резкого толчка, пальцами до боли сжимая бедра, будто заклинал свои ладони не шевелиться. Ян некрепкой рукой продолжил: «С глубочайшим почтением прошу простить мне то, что сим решением могу причинить неудобство вам и вашему дому. И уверяю, что никогда не забуду чести, оказанной мне вашим согласием.» Внутри пекло. Оставалось лишь… прощание… Резкое движение всё перечеркнуло — письмо съехало в сторону. Ян только простонал в вопросе, когда кресло отодвинулось от стола со скрипом. — Милый мой… — прошептал Индро, и голос настолько нежным, почти молитвенным. Он подхватил уставшие ноги и с силой усадил на себя. Сдержанная до того мощь вырвалась наружу: ладони вцепились в бёдра, поднимая и опуская его на нестерпимо твёрдой плоти. Птачек обронил перо на пол, закинул руку назад, вцепляясь в шею кузнеца, словно в единственную опору. — Мой, только мой, — грохотало на все покои; влажные от масла удары плоти о плоть звучали в такт нарастающей страсти. — Наконец-то мой… И всё внутри отзывалось на эти слова. Яну не оставалось ни сил, ни смысла сопротивляться, да и зачем? Он сам растворился в этих движениях — общих, нераздельных, в том, что Индро делал за двоих, выговаривая их долгую муку не устами, а телом. Месяцы жгучего мытарства, украденных поцелуев и страха каждой ночи, которая могла оказаться последней, — всё обрушилось сейчас. И ночь эта — становилась их первой, как тех возлюбленных, что обещают никогда не предавать. Или Господь, сжалившись над ними, позволил любви исполниться, или же судьба и впрямь легла в сильные руки Индржиха из Скалицы — те руки, что выточенны страданием и утратой, но ныне державшие его крепко, как никогда. Ведь они обрели друг друга. Толчки сделались чуть грубоватыми, неотёсаными, будто они оба впервые позволяли себе быть так близко, и теперь срывались в безумии. Каждое движение проникало глубже, стягивая удовольствие в тугой, каленый узел, готовый разорваться в нутре. — Твой… твой… — голос Яна дрогнул, но стон выдал правду сильнее слов. Индро усилил хватку. — Всегда твоим… буду… И то не было пустым шепотом. Он говорил без лукавства, прямо от сердца, уверенный, что если понадобится — Индро вызволит его хоть из темницы, хоть вернёт с того света. Что угодно, всё, лишь бы оставить его своим. И Ян знал: он будет. Всегда. Ещё миг — и казалось, чаша наслаждения переполнится, несмотря на обессилевшее тело. Крепкая рука сомкнулась на бёдрах, складывая пана почти пополам; другая же скользнула вниз, охватывая ладонью его ноющую плоть, сочившуюся влагой. Сила Индро была великолепна и сокрушительна, как гулкий удар колокола. Ян зажмурился от собственного громкого стона, когда его вновь и вновь поднимали и опускали на распаляющую твердь, пока пальцы внизу беспощадно вели к краю. — Да… вот так! — ногти Птачека впились в шею, наверняка оставляя на смуглой коже мелкие царапины. Резкие толчки, распирающая полнота, жгучий жар внизу и мучительно-сладкий голос Индро — всё это слилось в один разрушающий порыв. Горячее семя хлынуло внутрь, а руки по-прежнему двигали его тело с неукротимой силой, будто оно весило не больше перышка. Гортанный стон прокатился, задевая самые глубины души, и ладонь, сжавшая член, в последний раз провела по всей длине, не оставив пощады. Ян изливался в такт этим ошеломляющим толчкам, хватая ртом воздух в полном безмолвии. И лишь милость судьбы помогла не упасть ни капле на проклятый стол. Индро, наконец, опустил его ноги, позволяя Яну тяжело привалиться к груди. Тело казалось расплавленным воском, обессилевшим, но внутри горела такая тихая радость, что не хотелось даже шевелиться. Губы коснулись виска — поцелуй мягкий, успокаивающий, и вслед за ним тихий смешок. — В иной раз, — начал Птачек, усмехаясь, — за такое тебя бы отправили к позорному столбу. — Из-за письма? — Индро приподнял голову, и в его голосе звучала почти детская серьёзность. — Оно испорчено? — взгляд его впился в стол, туда, где валялся сбившийся в край лист. Ян рассмеялся, осипше, но искренне, чувствуя, что ночь их только лишь начинается — как и их жизнь, наконец-то свободная от чужих оков. — Какой же ты несведущий… — он качнул головой, снова пряча лицо у его шеи. — Кто ж такие письма на бумаге пишет… ещё переписывать всё на пергамент нужно. — Вот как, — довольно прошептал Индро, пальцами лаская едва обмякшую плотью. — Значит, переписать… ещё раз, и ещё… Птачек только простонал в ответ, понимая, что эта ночь не оставит ему ни сил, ни чернил. И она действительно лишь открывала врата к новой жизни.