Персоналии

"Чужая душа — потёмки" (романтизация, односторонние чувства, без диалогов) Несмотря на привычку вести внутренние монологи и подолгу анализировать каждый свой поступок, Болконский как-то упустил, как оказался в таком положении. Точнее, прильнув виском к бедру сидящего на тахте мужчины. Михаил Михайлович его совершенно обезоруживал, причём по всем фронтам: голосом, взглядом. Касанием этой широкой белой кисти, на которую Андрей смотрел как заворожённый с первой их встречи. Заворожённо смотрел и слушал его сейчас. Сперанский по своему обыкновению вёл какое-то рассуждение. Твёрдо и с абсолютной уверенностью в разумности собственных доводов. Речь шла, кажется, о несистемности преобразований посредством революции. Он отступал назад к эпохе Просвещения, с лёгким неудовольствием говорил о Руссо, затем одобрял Вольтера. Поминал революцию во Франции. Голос его и тон были чётко выверены по громкости и оттенкам. Болконский слышал его обрывочно, до него доносились сказанные с холодным расчётом слова "эксессивность" и "издержки". Он затем перемещался в сферу знакомую, перебирая библейские сюжеты и заповеди. Андрей сразу заметил за ним эту склонность отходить от темы и возвращаться к ней, выворачивая свою мысль так, чтобы она казалось логичной, правдивой и, более того, совершенно очевидной. И как бы Болконский ни старался, в силу своей природной жажды противоречить, найти изъян, каждый довод казался совершенным. Андрей привык крыть наивный идеализм цинизмом, а теперь натыкался на цинизм такой прагматичный, что не мог ничего противопоставить. Более того, противоречить значило выписать себя из того "мы", к которому Сперанский с такой расстановкой и знанием дела его относил. Поэтому пока он внимает молча, позволяя звукам голоса и трещащих в камине дров мешаться в одну нестройную линию. Михаил какое-то время продолжает делать паузы, в которых рассчитывает услышать ответ или комментарий, как он считает, собеседника, но быстро улавливает чужое созерцательное настроение и покоряется, не замолкая, но закручивая рассуждения сложнее и сложнее, позволяя просто себя слушать. Он не был из тех тщеславных людей, кому обязательно требуется восторженный слушатель, готовый кивать и поддакивать каждому слову. Можно даже сказать, он несколько потакает задумчивости Болконского. Кого-нибудь иного он бы давно с парадоксально мягкой настойчивостью отправил домой отсыпаться. Но Андрей Николаевич, сперва взявшийся с таким рвением за то, чтобы обнаружить в идеальном портрете статс-секретаря трещину, надеясь в глубине души найти в нём человеческое совершенство, и позорно затем потонувший в его зеркальных глазах, пускай остаётся. Болконский смотрит на него тихо, уже не любуется. Собственную гипнотическую очарованность воспринимает как факт и должное — как и всё, связанное с Михаилом Михайловичем. Тот же, беспрестанно чувствуя на себе этот взгляд и уже привыкнув, ненадолго замолкает, встречаясь с ним глазами. Интересно проверить, последует ли какая-то реакция. И она следует. На него смотрят бессмысленно, как поднятая с земли курица. На Андрея производится впечатление того, что его застали врасплох за постыдным делом. Его всегда усталое лицо, подёрнутое к тому же пеленой задумчивости, искажает совсем не идущее ему недоумение. Но Сперанский улыбается, как только он умеет, легко, бесстрастно, кротко и презрительно одновременно. Андрей удостоверяется, что может к нему привыкнуть, но совсем не в силах разгадать. Знает только, что это взаимно. Государственный секретарь мог бы ограничиться своей должностью и поручить только составление законов, но держит его близ себя. Возможно потому, что пока не проник в потёмки чужой души. Проницательности хватает на то, чтобы понять, что в нём ищут живое воплощение идеала. А вот зачем это Болконскому, он сказать не мог. Сперанский понимал, что в Андрее есть что-то, ему недоступное. Какая-то невозможность жить с твёрдой почвой под ногами. Постоянно его новый знакомый норовил поставить всё под сомненье, увязая в нём по шею. Поэтому оба друг к другу и тянулись, неспособные к противоположному образу мысли. Сперанский жаждал не так безнадёжно, более из любопытства. А Болконский отчаянно нуждался в таком оплоте спокойствия и уверенности. В очередной вечер они сидели у камина. Андрей в этой нелепой позе, с какой сидят только у ног с большой буквы Совершенства. Михаил, на низенькой тахте, своими уверенными речами, как ему должно по фамилии, наполняя молчаливого собеседника надеждой.