Холодный расчет

Последующие две недели стали для Марьяны странной смесью тюремного заключения и роскошного курорта. Она была заперта в доме Виктории, её мир сузился до нескольких комнат, сада под присмотром охраны и одного-единственного человека, который был одновременно её тюремщиком, спасителем и… любовницей? Виктория установила строгие правила. Марьяне было запрещено покидать территорию поместья, пользоваться телефоном или любыми другими средствами связи с внешним миром. Окна в её комнате были оснащены датчиками, а у единственных ворот день и ночь дежурили два непроницаемых охранника. Но внутри этих строгих границ Виктория создала для неё особый, почти сюрреалистический мир. Каждое утро начиналось одинаково. Горничная приносила завтрак в спальню — всегда изысканный, поданный на тонком фарфоре. И почти всегда следом появлялась сама Виктория. Она входила без стука, уже одетая для работы в безупречный костюм, но с расстегнутой на один-два верхних пуговицы блузкой — маленькая уступка неформальности. — Ну что, как моя пленница сегодня? — спрашивала она, подходя к кровати и присаживаясь на край. Её руки сразу же находили Марьяну — то касаясь её щеки, то поправляя воротник пижамы, то просто ложась на плечо. Это было не просто прикосновение — это был жест владения, привычный и естественный, как будто Марьяна всегда была частью её личного пространства. — Соскучилась? — Марьяна научилась отвечать лёгкой игривостью, хотя внутри всё ещё ёкало от каждого такого проявления внимания. — Всегда, — отзывалась Виктория, и её пальцы скользили в волосы Марьяны, слегка потягивая за пряди, заставляя ту запрокинуть голову назад для утреннего поцелуя. Этот поцелуй редко бывал страстным, чаще — твёрдым, властным, но с оттенком нежности, который с каждым днем становился всё заметнее. Как будто Виктория не только позволяла себе эту слабость, но и постепенно привыкала к ней. После завтрака Виктория обычно удалялась в свой домашний кабинет — работать, звонить адвокатам, управлять своей империей из временного штаба. Но её контроль над Марьяной оставался тотальным. Она то и дело вызывала её к себе под разными предлогами — «посмотреть проект», «дать подписать бумаги», а чаще — без всякого повода. Марьяна входила в кабинет, и дверь закрывалась за ней с тихим щелчком. Виктория сидела за массивным дубовым столом, погружённая в документы, но её взгляд сразу же находил Марьяну. — Подойди сюда, — звучала мягкая команда. И Марьяна подходила. Виктория отодвигалась от стола, и Марьяна устраивалась у неё на коленях — сначала неловко, потом всё естественнее. Виктория обнимала её сзади, прижимая спиной к своей груди, и продолжала работать одной рукой, в то время как другая лежала на бедре Марьяны, на её талии, иногда поднимаясь к груди. — Ничего не понимаю в этих отчетах, — как-то раз пробормотала Марьяна, глядя на мелькающие на мониторе цифры. — От тебя этого и не требуется, — Виктория уткнулась носом в её шею, вдыхая запах её шампуня. — Твоя задача — просто быть здесь. И она продолжала диктовать секретарю по громкой связи деловые письма, в то время как её пальцы медленно расстёгивали пуговицы на блузке Марьяны. Марьяна зажмуривалась, стараясь не дышать слишком громко, пытаясь сдерживать тепло, разливающееся по телу от каждого прикосновения. Обеды и ужины они всегда проводили вместе. Виктория выбирала меню, дегустировала вино, и её нога под столом то и дело находила ногу Марьяны, легко поглаживая её. Она кормила Марьяну с собственной вилки, поправляла салфетку у неё на колене, смахивала несуществующую крошку с уголка её рта — постоянный, почти навязчивый физический контакт, который сначала смущал, а потом стал чем-то вроде наркотика. После обеда, если у Виктории не было срочных дел, она уводила Марьяну в библиотеку или в зимний сад. Там она могла часами просто держать её рядом — читать, обняв за плечи, или смотреть фильм, усадив Марьяну на пол у своих ног, перебирая её волосы пальцами. — Ты как котёнок, который греется на солнце, — как-то раз заметила Виктория, глядя на то, как Марьяна прикрыла глаза от её прикосновений. — А ты как хозяйка, которая не может жить без своего котёнка, — парировала Марьяна, не открывая глаз. В ответ Виктория лишь глубже запустила пальцы в её волосы и слегка потянула, заставляя её откинуть голову назад. — Не забывай, кто здесь главный, — прошептала она, но в её голосе не было гнева, только тёплая, игривая угроза. Но были и другие моменты. Моменты, когда Виктория внезапно замолкала посреди разговора, её взгляд становился отстранённым, и она отдалялась — не физически, а эмоционально. Она могла сидеть, обняв Марьяну, но её глаза были устремлены в окно, в какой-то далёкий горизонт, недоступный никому, даже ей самой. В такие моменты Марьяна не решалась её трогать. Она просто сидела тихо, чувствуя, как под её ладонью, лежащей на груди Виктории, бьётся сердце — ровно, но как-то одиноко. Однажды ночью Марьяна проснулась от того, что Виктория, спавшая рядом, ворочалась и что-то бормотала во сне. Она прильнула к Марьяне, обвила её руками так крепко, что тому стало трудно дышать, и прижалась лицом к её плечу. — Не уходи… — прошептала она сквозь сон, и её голос звучал так беззащитно, что у Марьяны сжалось сердце. — Пожалуйста, не уходи… Марьяна осторожно обняла её в ответ, стала гладить по спине, по волосам. — Я здесь, — шептала она. — Я никуда не денусь. Виктория постепенно успокоилась, её дыхание выровнялось, но она не отпускала Марьяну до самого утра. И проснувшись, она не сказала ни слова об этом инциденте, лишь её взгляд стал на мгновение чуть более уязвимым, прежде чем снова скрыться за привычной маской. По прошествии дней границы между тюремщиком и пленницей продолжали размываться. Виктория всё так же контролировала каждый шаг Марьяны, но теперь это было похоже не на надзор, а на гиперопеку. Она спрашивала, не холодно ли ей, не голодна ли, приносила ей книги из своей библиотеки. Марьяна ловила себя на том, что начинает привыкать к этой жизни. К роскоши, к покою, к постоянному, порой навязчивому, но в целом приятному вниманию. Она начала изучать привычки Виктории, предугадывать её настроение, знала, когда можно подшутить, а когда лучше просто молча сидеть рядом. Иногда, глядя на Викторию, полностью погружённую в работу или задумчиво смотрящую на огонь в камине, Марьяна ловила себя на странной мысли. Мысли о том, что эта «тюрьма» могла бы стать домом. Если бы не дамоклов меч суда и не призрак Елены Валерьевны, витающий где-то на горизонте. За две недели она ни разу не попыталась выйти за ворота, не попросила телефон. И дело было не только в условиях её содержания. Дело было в том, что снаружи её ждал хаос, а здесь… здесь был странный, искривлённый, но всё же порядок. И была Виктория — сложная, противоречивая, временами невыносимая, но единственная, кто сейчас был по-настоящему рядом. В последний вечер перед возможным изменением условий её ареста (адвокаты добивались смягчения меры пресечения) они сидели в зимнем саду. Виктория, небрежно развалясь в плетёном кресле, держала Марьяну на коленях. Одна её рука обнимала её за талию, другая — медленно водила по оголённому предплечью, словно рисуя невидимые узоры. — Завтра, возможно, тебе разрешат выходить в город с сопровождением, — произнесла Виктория, глядя на тропические растения, а не на Марьяну. Марьяна почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — странная смесь надежды и страха. — А ты… а вы против? — осторожно спросила она. Виктория наконец посмотрела на неё. Её глаза были тёмными и нечитаемыми. — Я против всего, что может тебя у меня отнять, — тихо сказала она. Её пальцы сжали запястье Марьяны чуть сильнее, почти до боли. — Но я не могу держать тебя в клетке вечно, как бы мне этого ни хотелось. Она наклонилась и прижалась губами к тому месту на руке Марьяны, которое только что сжимала. — Просто помни, — прошептала она против её кожи, — куда бы ты ни пошла, ты всё равно моя. Потому что я ни за что тебя уже не отпущу. В её голосе не было ни просьбы, ни угрозы. Была простая, безраздельная уверенность. И Марьяна, слушая эти слова, понимала, что за две недели эта золотая клетка стала не только её тюрьмой, но и её убежищем. А Виктория — не только её тюремщиком, но и единственным якорем в бушующем море её жизни. И самое страшное было в том, что её это почти устраивало. Утро началось не с солнечного света, а с вибрации телефона Виктории на прикроватной тумбочке. Настойчивый, резкий звонок ворвался в тишину спальни, заставив обеих женщин вздрогнуть. Виктория, обычно просыпавшаяся мгновенно и полностью, на этот раз лишь глубже зарылась лицом в шею Марьяны, её руки инстинктивно сжали её талию, словно пытаясь удержать от чего-то. — Не отвечай, — прошептала Марьяна в полудреме, её голос был хриплым от сна. Но телефон звонил снова и снова. Виктория с раздражённым стоном высвободила одну руку и потянулась к аппарату. Взглянув на экран, она замерла. Вся её расслабленность мгновенно испарилась, сменившись напряжённой собранностью. — Говори, — её голос прозвучал ледяным лезвием, разрезая утреннюю негу. Марьяна притихла, стараясь дышать как можно тише. Она чувствовала, как мышцы спины Виктории, к которой она была прижата, стали твёрдыми, как камень. — Когда? — отрывисто спросила Виктория. Пауза. — И что она сказала?Понятно. Держи меня в курсе. Она бросила телефон на одеяло так, что тот отскочил. В комнате повисла гнетущая тишина. Виктория не двигалась, её дыхание было редким и глубоким. — Что-то случилось? — осторожно спросила Марьяна. Виктория резко перевернулась, нависнув над ней, упёршись локтями по бокам от её головы. Её лицо было искажено холодной яростью, но в глазах, помимо гнева, читалось что-то ещё — первобытное, тёмное возбуждение. — Голунова, — прошипела она, и её губы почти касались губ Марьяны. — Она пытается водить меня за нос, снова. Её руки опустились на запястья Марьяны, прижимая их к матрасу. Хватка была твёрдой, почти болезненной. — Но я не позволю ей этого, — продолжила Виктория, её голос стал низким, вибрирующим. — Я не позволю никому угрожать тому, что принадлежит мне. Она произнесла это с такой животной уверенностью, что у Марьяны перехватило дыхание. В этом не было ни капли сомнения, ни тени компромисса. Была только плоть и кровь, власть и обладание. Виктория опустила голову и впилась губами в её шею — не в поцелуе, а в укусе, Марьяна ахнула, больше от неожиданности, чем от боли. Это было грубо, дико, и от этого по спине пробежали мурашки. — Вика… — попыталась она протестовать, но её голос сорвался на стон, когда зубы Виктории слегка разжались, а язык лизнул место укуса. — Молчи, — приказала Виктория, отрываясь от её кожи. Её глаза пылали. — Сегодня ты будешь молчать, сегодня ты будешь просто здесь. Она отпустила её запястья, но прежде чем Марьяна успела опомниться, сильные руки перевернули её на живот. Грубое движение, не оставляющее места для неповиновения. Затем вес Виктории опустился на неё сверху, прижимая к постели. — Она думает, что может играть со мной, — голос Виктории звучал прямо у её уха, горячий и злой. — Она думает, что у неё есть рычаги, но я — единственный рычаг, который имеет значение. Её руки скользнули под тело Марьяны, обхватывая её грудь, сжимая почти до боли. Пальцы щипали соски через тонкую ткань рубашки, и Марьяна закусила губу, чтобы не застонать. Это была не ласка. Это был акт доминирования и власти. — Я сломаю её, — прошептала Виктория, и её бедра прижались к ягодицам Марьяны, совершая медленные, давящие движения. — Я сотру её в порошок. И ты будешь наблюдать. Ты увидишь, что происходит с теми, кто смеет бросать мне вызов. Она говорила это, обращаясь к Марьяне, но словно бы ведя диалог с самой собой, с той своей тёмной частью, которую пробудила угроза. Её руки не останавливались — они хватали, щипали, гладили с грубой силой, оставляя на коже следы и мурашки. Она вела себя как хищник, помечающий свою добычу перед лицом другого претендента. Затем она заставила Марьяну перевернуться обратно. Её лицо было спокойным, глаза блестели нездоровым блеском. Она не снимала с себя хлопковую ночную рубашку, лишь задрала её, обнажая длинные стройные ноги и влажную от возбуждения промежность. — Садись, — скомандовала она, её голос не терпел возражений. Марьяна, всё ещё ошеломлённая и возбуждённая этой внезапной яростью, послушно приподнялась. Виктория полулежала на подушках, её поза была одновременно и расслабленной, и вызывающе властной. Она не помогала Марьяне, лишь смотрела на неё тяжёлым, тёмным взглядом, пока та, краснея и пытаясь не смотреть ей в глаза, усаживалась сверху, на её бёдра. — Вот так, — одобрительно прошептала Виктория, её руки легли на бёдра Марьяны, пальцы впились в кожу, помогая ей найти ритм. — Теперь двигайся. И Марьяна двигалась. Повинуясь не столько приказу, сколько гипнотической силе, исходящей от Виктории. Та лежала под ней, почти не двигаясь, лишь изредка помогая ей движениями бёдер, её взгляд был прикован к лицу Марьяны, следя за каждой сменой выражения, за каждым стоном, вырывающимся из её губ. — Она хочет тебя уничтожить, — вдруг сказала Виктория, её голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — Но она не понимает, ты — моя. Моя собственность. Моя слабость и моя сила. И я скорее сожгу всё дотла, чем позволю кому-то другую прикоснуться к тому, что моё. Её слова, произнесенные с такой леденящей уверенностью, смешивались с физическими ощущениями, создавая странный, опьяняющий коктейль из страха и желания. Марьяна чувствовала себя одновременно и объектом яростной защиты, и вещью, на которую заявили права, и это было невероятно возбуждающе. Когда её собственное напряжение достигло пика, Виктория резко села, поймав её в объятия, и перевернула их, снова оказавшись сверху. И тогда трение стало быстрее, жёстче, почти яростным. — Смотри на меня, — приказала она, и Марьяна послушно открыла глаза, встретившись с её горящим взглядом. И с этими словами она довела её до оргазма — резкого, всепоглощающего, почти болезненного в своей интенсивности. Сама Виктория не издала ни звука, лишь её тело на мгновение напряглось, а затем обмякло на Марьяне. Они лежали так несколько минут, тяжело дыша. Гнев, казалось, покинул Викторию, сменившись глубокой, почти медитативной спокойностью. Она не отпускала Марьяну, её вес по-прежнему прижимал её к матрасу. Затем раздался ещё один звонок. На этот раз не телефонный, а с домофона. Виктория вздохнула и поднялась с кровати с грацией большой кошки. Она подошла к панели у изголовья. — Да? — её голос снова стал деловым и холодным. — Виктория Германовна, курьер с документами из офиса прокурора, — донёсся голос охраны. — Проводите в кабинет. Я буду через минуту. Она повернулась к Марьяне. Страсть и гнев полностью ушли с её лица, сменившись привычной собранностью. Но в её глазах оставалась та же твёрдая, неоспоримая уверенность. — Жди меня здесь, — сказала она, не приказным тоном, но и не предлагая обсуждения. Это была констатация факта. Она накинула шелковый халат и вышла из спальни, не оглядываясь. Марьяна осталась лежать в постели, её тело всё ещё дрожало от пережитого, на коже оставались красные следы от её пальцев, а на шее — заметный след от укуса. Она слышала, как внизу открылась и закрылась дверь кабинета, как зазвучали приглушённые голоса. Виктория решала дела. Дела, связанные с Еленой. Дела, которые определяли её будущее. И она, Марьяна, должна была просто ждать. Как любимая собака, которую приласкали и поставили на место. Как собственность, которую защищают не из нежности, а из принципа. Она закрыла глаза, пытаясь осмыслить бурю эмоций, бушующих внутри. Страх. Возбуждение. Унижение. И странное, непобедимое чувство принадлежности. Виктория была права. Она была её тюрьмой. И её спасением. И в данный момент Марьяна не могла представить себе иного места, где хотела бы находиться.