Преследуя тень

Осень не обещала быть теплой. Пробирающий до костей ветер с раннего утра и до самой ночи рыщет по опустевшим улицам тех, кто еще не утратил способность улыбаться. Он нагло врывается в приоткрытые окна, роется в стопках бумаг, оставляет на полу след из жухлых листьев. Как искусный вор забирает с собой крупицы летнего тепла, топит их в своей серости, тушит призрачную надежду на скорый приход весны. Во всеуслышание заявляет, что зиму пережить удастся не всем, криво ухмыляется ворованными улыбками и растворяется в колючем дожде. А за ним медленно шагает тишина. Давящая, холодная и блеклая. Бесформенная, но такая плотная, что даже мысли в голове становятся едва слышны. Лишь стук острых каблуков подобно метроному ведет обратный отсчет. Тук. Тук. Тук. До утра не дожил еще один неудачник. — И за каким чертом ему понадобилось ехать сюда? Джейс исключительно на рефлексах переводит взгляд в ту сторону, откуда прозвучал вопрос, но не обнаруживает ничего интересного и возвращается к изучению места преступления. Красно-синие всполохи за спиной лишь мешали лучше разглядеть лицо жертвы и раздражающе блестели на мокром асфальте, ослепляя своей насыщенностью. В черно-белом мире нет места ярким краскам. Здесь даже кровь походит на сгустки машинного масла, вытекшего из проржавевшего насквозь старенького фордика, что стоял на противоположной стороне улицы. Разбросанные вокруг атрибуты рядового патрульного уже были заботливо очерчены куском отсыревшего мела, сфотографированы и готовились к погрузке в короб для улик. Чтобы в конце своего пути оказаться на верхней полке складского помещения в ближайшем отделении полиции. Забытые. Стертые из памяти присутствующих здесь. Они и при жизни бедолаги имели мало пользы. Сейчас — и подавно. Маленький номерной жетон лежал рядом с убитым, а звенья серебряной цепи, словно россыпь далеких звезд, сверкала вокруг. Джейс аккуратно поддевает пальцами пластину, заставляя ту перевернуться на изуродованную, закопченную, почти обугленную до черноты сторону. Но даже это не позволило стереть с ее поверхности имя своего отважного владельца. — Чез пытался дозвониться, но я… Голос больше походил на скрип старых половиц, на шелест листов древнего фолианта, на предсмертное бормотание ополоумевшей старухи, но никак не был похож на голос молодой, полной отваги и доблести девушки. — Боги, я могла спасти его. — Ты могла погибнуть вместе с ним, — бесцветно отвечает Джейс. Пальцем стирает копоть с металлического жетона, чуть наклоняет его в сторону, чтобы отчетливее прочесть выбитый номер. — Недолго он у вас пробыл. И года даже не отработал. — Вот именно! — рычит девушка и остервенело вырывает сверкающий предмет из руки собеседника, словно и ее раздражал своим ярким блеском. Но не выбрасывает прочь в густой ночной мрак, а суетливо заталкивает в нагрудный карман своей униформы. Распахнутый ворот застегивает на все пуговицы, пряча оголенную шею от ледяных пальцев ветра. — Если так и будет продолжаться, то к следующей осени в академии и вовсе не останется студентов. Все просто разбегутся в страхе. — Трусам не место в полиции. — Этой твари, — тонкий палец ввинчивается в густой, влажный воздух, оставляя в нем незатягивающуюся рану. Такую же, что была оставлена на шее убитого, — не место в моем городе! Джейс, с этим нужно покончить! Так дальше продолжаться не может. Джейс устало вздыхает, и с его сухих губ срывается маленькое облачко пара. Он провожает его в последний путь усталым взглядом, а затем поворачивается лицом к собеседнице. В его глазах старший следователь Кирамман навсегда останется маленькой, надоедливой прилипалой, что хвостиком таскалась за ним и бесконечно раздражала заумными словечками. Но не признать очевидного он просто не может: Кейтлин из гадкого утенка превратилась в прекрасную, но до ужаса гордую птицу. Даже не смотря на их внушительную разницу в росте она умудрялась смотреть на Джейса свысока. Ее раскосые глаза и чуть нахмуренные брови придавали миловидному лицу вечно подозревающий вид. Она на всех смотрела как на потенциальных преступников. Даже на него — советника Талиса — гениального ученого, великолепного политика и практически главы этого, продрогшего до глубины канализационных труб, города. В ее синих глазах ярким пламенем горела ярость и жажда отмщения, а тень на впалых щеках вкрадчиво шептала о бессонных ночах и скверном питании. Даже идеального вида волосы теперь были собранны в небрежный пучок. И пара прядей так некрасиво была заправлена за ухо. Джейс тянется рукой, чтобы исправить хотя бы этот недостаток. — И что ты предлагаешь сделать? — тихо, почти шепотом, спрашивает он. — Объявить войну? — Да! — ни секунды не раздумывая выпаливает Кейт. А после все же раздумывает. Ровно секунду. — Нет, — слегка качает головой она. Почувствовав чужую заботу она словно сбрасывает металлические доспехи, обнажая хрупкое тело. Ее острые плечи обмякают, идеальная осанка искривляется, она вся становится еще меньше. Она словно растворяется во мраке ночи. Так по-детски обхватывает себя руками, прячет покрасневший нос в стоячем воротнике, плотно-плотно закрывает глаза. — Я не знаю, что делать, — честно признается она. — Объявлю охоту — и разрушу хрупкое перемирие, которого тебе удалось добиться. Попытаюсь умолчать о произошедшем — и окончательно потеряю доверие города. Я в проигрышной позиции. Как ни посмотри. — Всегда есть третий вариант, — Джейс поправляет сбившийся набок берет на голове Кейт. — Нужно лишь посмотреть на ситуацию со стороны зрителя. — Я могу сама провести расследование. В ярком свете уличного фонаря глаза Кейт обретают зловещий блеск, а тень безумной улыбки мелькает на тонких губах. Джейс едва ли удерживается от того, чтобы дать своей непоседливой подруге детства звонкий подзатыльник, но вовремя останавливается, поймав прикованный на себе любопытствующий взгляд оперативников. В любой другой ситуации он с удовольствием подорвал бы авторитет самой большой занозы в заднице всей преступности города, но сейчас это будет не просто не уместно — это будет сродни очередному убийству. И уничтожен будет не только статус бессмертной ищейки Кирамман, но и последние крупицы надежды, что еще теплилась в сердцах запуганных блюстителей порядка. Джейс лишь смахивает с девичьего плеча жухлый листик и до конца застегивает нагрудный карман. — Ты не станешь этого делать, — в его тихом голосе слышится холодная угроза. Он не предупреждает — он говорит неоспоримый факт. А в ответ на взметнувшиеся вверх брови буднично добавляет: — Я заблокирую тебе доступ во все системы и посажу под домашний арест. — У тебя нет такой власти, — зло шипит Кейт. — У меня нет, — улыбается Джейс. — А у моих друзей — есть. Кейтлин отшатывается в сторону, обходит неровный меловой след по кругу, останавливается на противоположной стороне. Присаживается на корточки, озябшими руками обхватывает острые колени, холодным взглядом вперяется в, искаженное гримасой ужаса, лицо своего некогда подчиненного. Тонкая кожа в некоторых местах уже начала покрываться серо-синими пятнами, глаза, подернутые мутной поволокой, безучастно смотрели в черное небо. На бледных губах печатью смерти застыло слово, которое он так и не успел произнести. — Если бы я взяла трубку, он остался бы в живых, — чуть склоняет голову Кейт. — Знаешь, Джейс, я возлагала на него большие надежды. А он искренне считал меня своим другом. Джейс переминается с ноги на ногу, внезапно почувствовав зуд во всем теле. Ему неприятен этот диалог, он хочет сбежать из него. Отчего-то он уже знает, чем он закончится. — Я подвела его, — продолжает Кирамман, — предала его доверие. Джейс предпринимает попытку уйти и делает маленький шаг назад. — Как ты живешь с этим грузом? И ему приходится сделать два шага вперед. — Тяжело, — коротко отвечает он. Любопытные носы и уши, как локаторы повернутые в его сторону, раздражали так сильно, что даже с Кейт не хотелось разговаривать сейчас. Он готов открыть ей свою душу, готов в красках описать о каждой мучительно прожитой секунде своей скверной жизни, но только не здесь, не перед этими глупыми пустозвонами, что непременно понесут горячие подробности жизни весьма популярной личности не только в городе, но и за ее пределами, сотням репортеров и газетных писак, а те в свою очередь перевернут все так, что читать будет противно. «Главный холостяк города хранит траур по утраченной любви» Джейса аж передернуло от этого заголовка. Но он спешно кутается в свой длинный плащ, делая вид, что просто замерз. Осень в этом году оказалась до смерти холодной. — Не взваливай вину на свои плечи, Кейт, — слова повисают в морозном воздухе облачками горячего пара. — Иначе рискуешь сломаться под тяжестью чужих грехов. — И все же его грехи ты продолжаешь нести на своих плечах, — исподлобья косится на него девушка. Ее взгляд такой же пустой, такой же мертвый. Подернутый тонкой вуалью смерти. Джейс наклоняется вперед, в своей широкой тени почти полностью пряча собеседницу: — Потому что они и мои тоже. Он медленно выпрямляется, но резко разворачивается на каблуках и спешно покидает место преступления. — Поговори с ним, Джейс, — как ножи в спину летят слова Кейт. Ему заведомо было известно об этом подлом ударе, но он все равно не увернулся. И вправду — самый настоящий дурак. Замирает на месте, буквально увязает ботинками в мокром асфальте. Бросает через плечо небрежное: — Он не отвечает на зов. Не видит, но чувствует гаденькую ухмылочку, застывшую на губах подруги. — А раньше говорил, что перестал пытаться найти его. — Я просто хотел помочь следствию. В коротком, но полном мерзкой горечи смешке так и слышится: «кому ты врешь?» Действительно. Кому? Разве что только себе. — Попробуй позвать еще раз, — говорит Кейтлин, и чуть помедлив добавляет: — Это действительно нам очень поможет. Джейс не пробует. В нем еще осталось немного гордости и самоуважения, и он как-никак дал слово… Которое нарушил пару десятков раз, но все же. Сегодня он сдержит свое обещание. И на всякий случай выключит телефон. Криминальные сводки новостей мешаются с желтушными сплетнями в его воспаленном мозгу, и он устало смахивает свежую, но слегка подмоченную вечерним дождем, газетную макулатуру со стола аккурат в мусорное ведро. Эта ночь принесет стервятникам новую пищу, которую они к утру уже разорвут на мелкие кусочки, а затем сблюют на белоснежную, ни в чем не повинную бумагу, и назовут все это похабным словом «расследование». Они лишь посеют тревогу в сердцах мирных жителей и дадут Совету еще один повод обратить свой взор на проблемных соседей. Джейс устало потирает переносицу и тянется рукой к граненому стакану. Аромат крепкого алкоголя мешается с запахом сырого асфальта и прелых листьев, создавая уникальную, ни с чем не сравнимую композицию поздней осени. Кто-то с нижнего этажа закурил сигару, и едкий дым тонкими нитями вплелся в плотную атмосферу тоски и бесконечной печали. Морской холод колючим одеялом ложится на крепкие плечи, заставляя их в страхе вздрогнуть, и Джейс срывается со своего рабочего места, чтобы плотно затворить окно. — И кто вообще его додумался открыть? — ворчит он, безуспешно сражаясь с воздушной тканью дорогих штор. Ему приходится применить грубую силу, собрать в безобразный комок портьеру и только после этого добиться желаемого. Окно с глухим щелчком захлопывается, оставляя всю сырость и уныние за прозрачным стеклом. За стеклом остается и бесконечно прекрасный город. Яркие его огни, шум машин, эхо чужих голосов. Город жил свою жизнь, но был неотъемлемой частью жизни каждого его обитателя. И парочка влюбленных, что жалась друг к другу на каменной скамейке, и усталый водитель, что копался во внутренностях своего железного коня, и даже бездомный, о чем-то своем болтающий с блохастым котом, — все они были важными элементами на огромном полотне города. Одно без другого просто невозможно представить. И вырвать даже маленькую частичку уже нельзя. Но Джейс смотрит на свое размытое отражение в окне и чувствует себя чужим. Он здесь не нужен. И город спокойно отпускает его. Рука безвольно опускается, пальцы разжимают мягкую ткань. Портьера невесомо скользит по воздуху, как занавес скрывая от зоркого глаза города то, что будет происходить за кулисами жизни советника Талиса. — И правильно, — кивает головой Джейс и отхлебывает немного обжигающего виски из стакана, — нечего сюда пялиться. — Разговоры с самим собой — первый признак сумасшествия. Джейс давится дорогим напитком, сплевывает остатки на дорогущую портьеру, за химчистку которой заплатит баснословную сумму, и резко оборачивается. В его широко распахнутых глазах ядовитой зеленью вспыхивает страх, но на самом дне золотыми искорками сверкает радость. Которую он, конечно же, трусливо прячет за осуждающим прищуром. — Я не звал тебя, — севшим голосом бормочет он. — Уверен? — мягко вопрошает у него тьма. И Джейс бросает взгляд в сторону своего выключенного мобильника. С которого он до этого столько раз звонил и отправлял постыдные сообщения… И он ни в чем уже не уверен. — Будешь? — вопросом на вопрос отвечает он, всколыхнув янтарного цвета жидкость в стакане. Янтарь в чужих глазах сверкает в ответ. — Прости, — тушуется Джейс, — забыл, что ты у нас трезвенник. — Я предпочитаю напитки иного характера. Из общего мрака рабочего кабинета в теплый и уютный свет настольной лампы входит незваный, но до дрожи желанный гость и бесшумно опускается в мягкое кресло напротив. Его стройная фигура, облаченная в строгий костюм, так уместно смотрелась в этом антураже старого детектива, что не хватало лишь тонкой сигареты меж длинных пальцев до идеального образа. Но вот гость элегантно закидывает ногу на ногу, и Джейс сокрушенно понимает — здесь уже все идеально. Он сглатывает вязкую слюну, с трудом заставляет себя сдвинуться с места. Нелепо наваливается на край массивного стола, почти взбирается на него. Остатки виски проглатывает за раз и приказывает себе не морщиться, но горло словно сковано адским пламенем — печет так, что слезы на глаза выступают. Гость заботливо наливает во второй стакан прохладной воды и кончиками пальцев подталкивает его в сторону Джейса. — Тебе тоже было бы неплохо завязать с пагубными привычками, — мягко улыбается он. Джейс принимает предложение, в пару больших глотков осушает стакан и облегченно выдыхает, тыльной стороной ладони небрежно стерев влагу с губ. — Сложно завязать, — усмехается он, — особенно когда обе эти привычки оказываются в поле моего зрения. Улыбка с лица гостя мгновенно пропадает. — Чем обязан такой честью, Виктор? — продолжает язвить Джейс. Жар адского пламени медленно спустился в область груди, и ему кажется, что каждое слово, им произнесенное, может подпалить кончики волос Виктора, что от вечной городской сырости забавно закручиваются в разные стороны. В нем поразительно легко нашли гармонию строгость и небрежность, сила и хрупкость. Внешняя красота и внутреннее уродство. — До меня дошли слухи, что произошло еще одно нападение, — тихо, шепчуще говорит Виктор и холодным взглядом буквально впивается в своего собеседника, требуя от него полного внимания. — Я посчитал необходимым сообщить о непричастности… — Тебя никто и не подозревает, — перебивает Джейс. — … нашей общины, — с невозмутимым видом заканчивает свою мысль Виктор. Джейс отлепляется от края стола, устало шаркает до книжного шкафа, на одной из полок которого его ждет новенькая бутылочка. Он резко сдергивает восковую печать, остервенело срывает фольгу, вместе с защитным кольцом скручивает крышку. Делает пару нервных глотков прямо из бутылки. — Кейтлин думает, что ты можешь помочь в расследовании, но сейчас я вижу, что ты тоже напуган и не можешь разобраться в происходящем хаосе. — Я не подвластен страху, Джейс, — даже кресло старается скрипеть как можно тише от каждого движения Виктора, — ты должен это знать. — Ты понял, что я имею в виду, — отмахивается от чужого упрека Талис. Конечно, он знает. Он знает все о Викторе, о его прошлом и его текущем состоянии. Ведь он сам лично приложил руку к… этому. Он оборачивается и видит перед собой Виктора, задумчиво склонившего голову вбок, пытливым взглядом ухватившегося за криво написанные строки его собственных сумбурных мыслей. И ему даже мерещится, словно уголок тонких губ насмешливо дрогнул в ответ на очередную нелепую и невозможную в реальной жизни научную теорию. Хоть он и был мертв внутри — он все еще оставался ученым. Он все еще был его партнером. — Я пытаюсь решить проблему с перебоями в электроснабжении, — словно пытается оправдаться Джейс, хотя никто его об этом и не просил. Просто терпеть давящую тишину стало невыносимо. И хочется хоть о чем-то поговорить. Хочется услышать голос своего близкого друга. — Так ты ее не решишь, — откликается Виктор и уже тянется рукой к чужим записям, попутно прихватив остро заточенный карандаш. — Случится просадка здесь, а в этой части произойдет полный отказ системы. Восстановить ее будет весьма затруднительно. Я бы на твоем месте… Он осекается, ловит на себе чужой взгляд и старается не пересекаться с ним своим, глазами мажет чуть ниже уровня груди. Возвращает на место дневник, аккуратно кладет рядом карандаш. — Прости, — беззвучно шепчет. Джейс почти стонет от разочарования. — Ты не представляешь, как мне тяжело, — выпаливает он и прикусывает язык, с усилием проталкивая вглубь себя не сказанное «без тебя». — Здесь никто не хочет использовать мозг. Все только и ждут моих приказов. А я же… не генератор гениальных идей, что решит все проблемы города разом. — Но впечатление ты создаешь именно такое, — тихо смеется Виктор. И холодный янтарь в его глазах начинает плавиться, затягивая в свою сладкую медовую ловушку взгляд Джейса. — О тебе говорят исключительно как о герое, что сможет искоренить зло, пустившее корни в этом славном городе. — Знали бы они, какие ужасы я творил, — горько усмехается Джейс, не в силах разорвать этот зрительный контакт, — они бы тоже отвернулись от меня. Виктор устало закрывает глаза, медленно вдыхает воздух, вобравший в себя алкогольные пары, и, кажется, немного пьянеет. — Я не отворачивался, — не открывая глаз, говорит он. А Джейс воспринимает это как очередной акт предательства. И, желая удержать обидные слова в себе, делает еще пару глотков виски. Но это дает обратный эффект, и вся та злость, что копилась в нем, колокольным звоном раздается у него в голове, дурманя и без того опьяненный рассудок. — Хочешь сказать, что таким образом оберегал меня? — слова ядом стекают по подбородку, капают на белоснежную рубашку, разъедая ткань. — Да вот только тварь кровососущая сейчас бродит по нашему городу и выкашивает наших людей, Виктор. Кейтлин может оказаться следующей. Или… следующим могу оказаться я. И знаешь, что… — Джейс, ты устал и определенно перебрал с алкоголем, — Виктор поднимается со своего места, вознамерившись увернуться от прицельной атаки словами своего собеседника. Но тот слишком быстро настигает его, вдавливает в край стола, могучими руками выстраивает нерушимый барьер. Его тяжелое дыхание опьяняет так же сильно, как и залпом выпитый стакан чистого спирта. — Я буду молить его, чтобы он обратил меня, — заканчивает свое мерзкое признание Джейс. На лице Виктора застывает маска отвращения. Он обеими ладонями упирается в широкую грудь и почти обжигается от жара чужого тела. — Ты понятия не имеешь, о чем просишь, — сквозь зубы сцеживает он. — Правда? — с горькой ухмылкой спрашивает Талис и позволяет себе чуть ближе склониться к лицу друга. — Поведай мне. Виктор смотрит в пьяные глаза Джейса, чувствует кожей его горячее дыхание, под замерзшими пальцами чувствует стук его сердца. И это настолько прекрасно, что ему становится физически тошно от себя самого. — Ты имеешь прекрасный дар, Джейс, — подается вперед Виктор, до возмутительно близко сокращая расстояние между ними, — дар жизни. Ты можешь слышать стук своего сердца, можешь почувствовать вкус любимого алкоголя, можешь ощутить тепло солнечного света. Можешь увидеть проседь в волосах и первые морщинки у глаз. Ты можешь встретить столько рассветов, сколько пожелаешь. Ты можешь жить, Джейс… — Я лишь с каждым годом становлюсь ближе к гробовой доске, Виктор, — горячечно выпаливает Джейс в ответ, импульсивно накрыв ладони друга своей рукой, тем самым не позволяя тому отстраниться. — Это не жизнь. Я постепенно превращаюсь в дряхлого старика, который в конце своей жизни не сможет подтереть себе зад. Виктор смеется так, словно услышал самую лучшую шутку в своей бесконечной жизни, но быстро успокаивается и на его лице снова появляется страдальческое, почти мученическое выражение. Высвободить свои руки он даже не пытается. — Не прибедняйся. Твое тело идеально. Ты не был рожден от простой земной женщины, ты — высеченная в мраморе статуя юного Зевса, в которую Гера вдохнула жизнь. — И я прошу тебя забрать ее, — с жаром выдыхает Джейс, отчего закрученные кончики волос Виктора стыдливо вздрагивают, — забери мою жизнь. И позволь этому телу навсегда остаться таким. Тонких губ снова касается улыбка вины. Виктор отстраняется, отводит взгляд в сторону. — Завтра ты проснешься и пожалеешь о сказанном здесь. — Не пожалею, — безразлично отвечает Джейс, позволяя себе отпустить холодные ладони. Как бы сильно он ни старался — согреть их не удастся никогда. Но он все равно будет снова и снова это делать. Просто потому что привык. Просто потому что когда-то давно он мог согреть эти тонкие, вечно мерзнущие пальцы. — Я попробую найти что-нибудь о нападавшем, — говорит Виктор, ускользая от цепкого взгляда в более привычный ему мрак. — А ты выполни, пожалуйста, мою маленькую просьбу. — Какую? — с горечью в голосе спрашивает Джейс. — Не выключай свой телефон, — отвечает ему тьма.