Преследуя тень

Виктор приходил каждую ночь. Как только стихали шаги дежурной сестры в длинном больничном коридоре, а свет уличного фонаря яркими оранжевыми полосами проявлялся на потолке, и в приоткрытое окно сочился холодный, морозный воздух, призрачный образ возникал из ниоткуда в темном углу маленькой палаты. Его не могло быть там. Но он был. Молчаливый, сливающийся с ночным мраком, пристально смотрящий. Его холодный, пробирающий до костей взгляд способен был приковать к постели даже лучше, чем это делали кожаные ремни и смирительная рубашка. И покорно подчиняясь власти этих янтарных глаз не хотелось выбираться из постели до самого утра. В первую ночь все так и было. Сознание плыло по бескрайним водам, в темной глубине которых прятались и обрывки воспоминаний, и безумные мысли, и что-то, что скрыто под тонкой вуалью воспаленного воображения. Реальность и вымысел переплетались между собой, творящийся вокруг хаос одновременно казался логичным и бессмысленным, но единственная вещь, которая была неоспоримо правдива и реальна — это чуть сгорбленная фигура уставшего, изможденного юноши, что появилась позади лечащего врача. Он дождался, пока доктор закончит осмотр и сделает важные пометки в своем блокноте, взглядом проводил его удаляющуюся фигуру, даже слегка коснулся дверной ручки дабы убедиться, что дверь действительно закрыта. А затем обратил свой взор на узника, прикованного к кровати, и медленно отступил назад, почти полностью скрываясь в сумрачной темноте. И оставался там стоять неподвижно до самого утра, лишь с первыми лучами солнца растворившись в удушливом больничном воздухе. Джейса это не пугало совсем. Он знал — был уверен — что образ его друга является лишь отчаянной попыткой мозга справиться с нанесенными и телу, и душе травмами. В этом чужеродном, неприветливом, стерильно-белом мире он создавал то, что всегда воспринималось, как что-то безопасное, близкое и родное. В компании своего друга Джейс всегда чувствовал себя так, как привык чувствовать себя дома. И эта призрачная, едва заметная фигура, эта хрупкая проекция, граничащая с горячечным бредом, давала столь необходимое ему чувство покоя. Он мог выдохнуть, расслабиться и даже немного поспать. Сон его был беспокойный, короткий и полный холодного мрака. Находиться в нем было неприятно, и поэтому Джейс старался как можно дольше не спать. Хватило его, правда, только на пару дней. Ночь четвертого дня была самой темной. Из-за перебоев с электричеством часть интенсивной терапии госпиталя перешла на работу резервного генератора, небольших мощностей которого хватало лишь на питание необходимых приборов учета состояния пациентов и парочки аварийных источников света где-то за пределами палаты. Даже уличные фонари за окном были в эту ночь черны и холодны. Шум летящей по мокрому асфальту листвы вперемешку с хлопьями первого снега стал своеобразной колыбельной песней, баюкал воспаленное сознание, мягко качал на своих широких руках. Трудно было противиться такой ласке, и Джейс даже не заметил, как мягко соскользнул в объятия сна. И он даже как будто подготовил себя к этой, ставшей привычной, пустоте, но неожиданно оказался в теплом летнем дне у двери лаборатории, за которой о чем-то увлеченно спорили его наставник и партнер. И он привычным жестом распахнул эту дверь, широким шагом переступил незримый порог, бесцеремонно вторгся в чужой спор, чтобы тут же прекратить его и примирить конфликтующие стороны, переключив их внимание на что-то совершенно иное. Когда в горле появилось неприятное саднящее чувство, а голос его стал звучать особенно низко и хрипло, он понял, что проговорил без умолку весь день. А когда яркие всполохи закатного солнца коснулись его счастливого лица, он проснулся. И холодная, блеклая, стерильная реальность теперь казалась Джейсу сущей пыткой, а теплые, полные сладких воспоминаний, сны стали его спасением. Он прятался в них от тревожных мыслей, от тяжелых новостей, от грустных, слишком серьезных лиц. Врачи просили его побыть в больнице еще несколько дней, и он охотно соглашался на эту сделку. Днем он терпел все экзекуции, называемые громким словом «лечение», чтобы ночью ускользнуть туда, где ему было хорошо и комфортно. Туда, где его уже ждали. Виктор ждал его каждую ночь. А он ждал появления Виктора в дверях своей палаты каждый день. Но всегда появлялся кто-то другой. — Я восхищен вашими регенеративными способностями, — бормочет врач, ослепляя прицельным попаданием пучка света в правый глаз, — и рефлексы почти восстановились. Пара дней — и можно вас спокойно выписывать. Звучит щелчок выключателя, фонарик в руках мужчины гаснет, но яркое желтое пятно, отпечатавшееся на сетчатке глаза Джейса все еще закрывает половину видимой зоны, оставляя врача без головы и верхней части торса. Джейс даже не пытается как-то это изменить, предпочтя оставить образ своего строгого надзирателя безликим. — Надо будет сделать контрольный снимок головы и сдать кровь на общий анализ, — говорит желтое пятно, — направление оставлю сестре. Она завтра утром к вам заглянет. А сейчас отдыхайте. Я добавил немного морфия в ваш ужин. Увесистой, достаточно дорогой для простого лечащего врача ручкой мужчина ударил пару раз по стеклянному пузырьку, подвешенному к тонкому металлическому креплению. Взгляд Джейса с мутноватой белесой жидкости перетекает вниз по трубке и втыкается в собственную руку, из которой торчит головка иглы. — Но только совсем немного, — смеется мужчина, — и только с условием, что вы об этом никому не скажете. Джейс смотрит на него таким взглядом, что вся веселость куда-то улетучивается. К этому моменту желтое пятно начало обретать человеческие черты, которые в принципе были весьма сносными. Врач выглядел так, как выглядят сотни или даже тысячи других врачей с идеально причесанными волосами, отсутствующей щетиной и старомодными очками с линзами, толщина которых многим покажется пугающей. Мужчина старается спрятать смятение за ними, нервно поправляя оправу, а затем неловко откашливается и почти бесшумно движется в сторону выхода. Воспитание и солдатские манеры, привитые Джейсу почти с рождения, не позволяют ему оставить все вот так, и он выдавливает из себя сиплое слово благодарности. — Это моя работа, — скромно улыбается мужчина, и перед тем, как закрыть за собой дверь, добавляет: — Приятных снов. Взлохмаченная и, кажется, уже целую неделю не видевшая воды голова мягко ложится на смятую подушку, а тяжелые веки опускаются, предвкушая очередной тот самый приятный сон. Джейсу хочется как можно скорее переступить через границу реальности и оказаться в уютном подсознании, но сон, как назло, не идет совсем. И он нервно ворочается, перекатывается с одного бока на другой, то накрывается одеялом с головой, то скидывает его на ноги. А затем околевает до такого состояния, что зубы начинают стучать, и снова натягивает одеяло до подбородка. — Н-ненавижу холод-д, — бурчит он, вытирая нос о белоснежный хлопковый край. — Я сейчас закрою окно, — звучит из темного угла комнаты. Дежавю. Джейс чертыхается, смаргивает остатки тревожного и так и не наступившего сна, силится всмотреться в ту самую темноту, но реальность перед глазами все еще фонит ярким желтым пятном. Однако он все же улавливает небольшое движение, и звук защелки на окне похож на роковой выстрел. — В нашем обществе принято пользоваться дверьми, — криво усмехается он, неотрывно следя за темным силуэтом у окна. — Неужели? — чуть обернувшись, смеется тень. — А мне почему-то больше нравятся окна. — Наверняка представляешь себя в эти моменты героем-любовником, тайно проникающим в спальню к возлюбленной, — не унимается Джейс. — К возлюбленному, — в тихом голосе слышна улыбка. Это точно из-за морфия. Проклятый врач что-то напутал с дозировками и добавил сильно больше положенной нормы. Джейс чувствует, как все его тело обмякает, как расслабляются мышцы, а нервные окончания немеют, будто скованные холодом. Он пытается сжать пальцы на ногах, но тяжелое одеяло, накрывшее их, остается неподвижным. Только кожа на подушечках пальцев все еще сохранила чувствительность, и он успокаивающе проводит ими по плотному, жатому хлопку, просто чтобы убедиться в реальности происходящего. — Пришел проведать? Вопрос звучит нарочито небрежно, для пущей убедительности не хватает только отведенного в противоположную сторону взгляда. Но Джейс не может отвести этот самый взгляд. Он смотрит пристально, жадно, с толикой больного вожделения. Он списывает это на действия морфия. Крепкие ремни самообладания ослабли, наркотик, по тонкой трубке стекающий вниз, проникает в его тело, растекается по венам, смешивается с кровью и превращает ее в раскаленную магму. Стоит только спичку поднести — вспыхнет и мгновенно обуглится. Это странное чувство до чертиков пугало и придавало невероятной храбрости. Ему было страшно встать с постели и одновременно с этим он был готов выпрыгнуть в окно, лишь бы только прикоснуться к морозной прохладе глубокой ночи. Но он просто оставался на месте, взглядом цепляясь за тонкий образ незваного гостя. Виктор расправляет края длинного плаща, стряхивает с него жухлую листву и тонкие веточки. Только после этого позволяет себе сесть у края постели. В зеленоватом свете измерительных приборов, к которым был подключен Джейс, его лицо выглядит особенно изможденным. В теплых медовых глазах спряталась печаль, в уголках тонких губ застыла скорбь. Он сжимает их еще плотнее, когда взгляд находит местечко на руке, бережно заклеенное широким пластырем, но на котором все равно проявилось багряное пятно. Сестра была не очень аккуратна и в спешке воткнула иглу не совсем правильно. Возможно, именно поэтому действие морфия оказалось таким сильным. Тонкие кисти Виктора прижимаются друг к другу, длинные пальцы переплетаются между собой. — Я пришел извиниться, — устало говорит он, отводя взгляд. Словно в эту секунду испытывает вину, которая все эти долгие дни не давала покоя. — Мое поведение было… неподобающим. Мне не следовало так с тобой поступать. Джейс все же находит в себе силы и переворачивается на бок, руку, из которой торчала игла капельницы, кладет у лица. Тонкий запах засохшей крови щекочет ноздри, и он невольно сравнивает себя с бессмертным существом, которое чувствует этот чарующий аромат почти всегда и везде. Сложно устоять перед соблазном, и Джейс вовсе не корит своего друга за столь пристальное внимание к собственной персоне. Хотя именно в данный момент времени он вряд ли найдет в себе силы протянуть старому другу руку помощи, в которую тот вонзится клыками, дабы утолить жажду. Виктор голоден, это видно по его горящим глазам. Но помимо того, что Джейс сейчас находится не в самой лучшей форме, по его венам течет жидкий наркотик, который может только навредить. И он в предупредительном жесте накрывает ладонью самое уязвленное местечко на руке. — Можешь не переживать, — произносит он, стараясь звучать как можно бодрее. Но голос все равно остается болезненно хриплым и слабым, — я полностью заслужил то, что получил. Потому что повел себя как придурок, не дав тебе даже возможность все объяснить. Уверен, в иных обстоятельствах, наша встреча закончилась бы более… мирно. — Мне нравится эта твоя черта, — Виктор задумчиво расправляет складки на белоснежной простыне рядом с собой, — ты всегда стараешься сгладить углы. Стремишься примирить противников, найти компромисс, сделать так, чтобы в результате все получили какую-то выгоду. Согревающий янтарь его глаз обращается холодным золотым блеском. Сверкающий песок у черного зрачка неприятно шуршит и впивается в кожу, стоит лишь коснуться. — Но ты думаешь обо всех и всегда забываешь о самом себе. Это несправедливо. — Я просто хочу, чтобы все были счастливы, — неловко смеется Джейс, силясь скрыть свое смущение. Он не любит, когда говорят о нем, когда хвалят или рассыпаются в комплиментах. Он сразу чувствует себя не в своей тарелке, и желание как можно скорее покинуть границы неудачного диалога почти душит его. Но сейчас он остается неподвижен. Это из-за морфия. Определенно. И в пленительной дымке самого сладкого наркотика ему мерещатся глаза, полные невысказанной тоски. Их теплый блеск манит за собой, тянет в бездну собственного отчаяния. — А ты сам счастлив, Джейс? Слова наспех скомканной бумагой застревают поперек горла, и ему приходится приложить усилие, чтобы произнести ответ: — Конечно, ведь мои близкие рядом со мной, в полной безопасности. — Даже если я не рядом с тобой? — Виктор чуть подается вперед, угрожающе нависает над собеседником. — Даже если я не в безопасности? Джейса пугает тон, с которым были произнесены слова, и вся его уверенность трусливо пятится назад. Он остается один на один со всепоглощающим ужасом собственной беспомощности. И ему страшно смотреть правде в лицо, потому что она, злорадно ухмыляясь, надела на себя маску его старого друга. Тонкий матрас рядом с ним проминается под весом чужого тела, лицо обдает холодом дыхания, а по коже на руке рассыпаются мурашки в месте касания ледяных пальцев. Этот холод, как капли дурманящего морфия, растекается по телу, но не приносят столь желаемого покоя, а наоборот — пробуждают что-то темное, древнее, несокрушимое в глубине его души. Он растерянным взглядом мажет по бледному лицу напротив, отчаянно цепляется за яркое пламя глаз. Он пытается в нем согреться, но слишком поздно осознает, что уже давно горит. — Будь иными обстоятельства, смог бы ты отпустить меня? — шепотом спрашивает Виктор. Джейс вслепую ловит продрогшие пальцы, сплетает их со своими, сжимает с такой силой, что кости вот-вот пойдут трещинами. Подносит холодную ладонь к лицу, губами касается бархатной кожи, щекой прижимается к ней, пытаясь согреть. — Я и сейчас не могу этого сделать, — он плотно зажмуривает глаза, страшась столкнуться с презрением, — но мои желания — это лишь мои глупые желания. И как бы сильно я ни хотел, тебя удержать рядом с собой мне не удастся. Непроницаемая темнота заполняется давящей тишиной. На какое-то мгновение Джейсу кажется, что его слова подтвердились и он остался в одиночестве. Удушливое чувство собственной правоты спазмом сковала легкие, и он почти задыхается. Он снова все сделал неправильно, снова сказал то, чего говорить не стоило, и его снова бросили. Как и тогда, не сказав ни слова, тихо растворяясь во мраке, покинули его жалкое, молящее о прощении существо. Брезгливо одернули руку, презренно сверкнули глазами. — Ты даже не попытался этого сделать, Джейс. Холодная ладонь ложится на его щеку, пальцы нежно перебирают порядком отросшую щетину. Это приятно и щекотно одновременно. Его глаза в изумлении распахиваются и сталкиваются с парализующей теплотой янтарного света. Он вязнет в ней, даже не пытается оказать сопротивление, добровольно ныряет в глубину с головой. Подается чуть ближе, чтобы получше рассмотреть ее, чтобы на самом ее дне увидеть золотистые всполохи. — А я хотел, чтобы ты остановил меня. Шепот касается его губ, и он раскрывает их, словно хочет или вдохнуть полной грудью, или произнести слова протеста. Но получается лишь рвано, несдержанно выдохнуть остатки собственного воздуха, и тем самым жаром опалить губы напротив. И это не отвращает, а наоборот — притягивает сильнее. Ткань тихонько шуршит при малейшем движении, словно пытается образумить, воззвать к гласу разума. Разум давно утоплен в тягучей медовой сладости, отдав бразды правления жгучему желанию. Нет в этом мире больше силы, способной предотвратить надвигающуюся бурю. Джейс делает короткий вдох и чувствует в плотном больничном воздухе тонкие нотки грозы. Раскаты грома слышатся где-то вдалеке. И это так странно, потому что за окном только-только кружил снег… Цепочка мыслей разрывается от малейшего давления, серебряными звеньями рассыпается по полу. В голове теперь непривычно пусто и туманно. И лишь стальное прикосновение холодных губ не дает упасть в бездну забытия. В слепом отчаянии Джейс цепляется за ускользающий образ, но облегченно выдыхает, когда не чувствует сопротивления. Рука по-хозяйски касается мягких волн на затылке, погружается в их глубину, грубо сжимает и рывком тянет на себя. Ему просто необходимо почувствовать эту порочную власть над чужой непокорностью, и из груди рвется довольный рокот, когда ему подчиняются. Виктор льнет к нему, тонкими руками обвивается вокруг груди, губами прижимается к его губам. Поцелуй получается скомканный, сумбурный, но до того искренний, просящий и желанный, что все внутри сжимается в комок. Дыхание сбивается, до него доносятся обрывки слов, которые он не хочет сейчас слышать. Все понятно и без этих глупых слов. Джейс ответным касанием заверяет в этом своем понимании. Свободную руку оборачивает вокруг тонкой талии, прижимая к себе как можно крепче, и рывком меняет положение, подмяв под себя Виктора. Он локтями упирается в жесткий матрас и чуть остраняется, чтобы дать себе возможность еще раз заглянуть в янтарные глаза, но видит всю картину целиком. И от вида растерянного, изумленного, задыхающегося Виктора комок внутри него медленно перекатывается в область паха. Кровь, кажется, тоже вся прилила туда, оставшись лишь скромными очагами на его раскрасневшихся губах и в месте на руке, откуда была только что выдернута игла. Виктор тоже это замечает, улавливает в ворохе одеяла тонкий жгут, хватается за игольную головку, подносит к лицу. На серебристом кончике собирается густая алая капля, смешанная из крови, лекарств и морфия. — Джейс, нам нуж… — Плевать, — рычит Талис, отталкивая в сторону руку Виктора и вовлекая его в еще один несдержанный поцелуй. Дрожащими пальцами хватается за острый подбородок, давит на него, приказывая сделать то, что Виктор сделал бы и без приказа. Его тонкие губы раскрываются, позволяя горячему языку проникнуть внутрь, несдержанно скользнуть по небу, пройтись по идеальному ряду зубов, задержавшись на острых клыках, а после робко коснуться его собственного языка. Эта робость, так филигранно вплетенная в несокрушимую силу и власть образа Джейса, была самой очаровательной и обезоруживающей чертой. И Виктор ее просто обожал. А еще он обожал, как вздрагивал Джейс, стоило только неожиданно коснуться его самого. Как он замирал, останавливал всю бурную деятельность, лишь бы только не спугнуть, лишь бы только не отвратить, не дать понять, что ему неприятно. Конечно ему было приятно. Всегда. Джейс ужасно тактильный, а с помощью прикосновений он делится своими чувствами и считывает чувства чужие. И сейчас он читает просьбу не сдерживаться в том, с какой силой его притянули за волосы; читает мольбу не оставлять в том, как тонкие бедра прижались к его талии; читает приказ подчиниться в том, с какой силой его опрокинули на спину, одним движением поменяв положения их тел в пространстве. Он снова оказывается под Виктором, снова смотрит на него снизу вверх, и снова возбужден. Рука властно скользит по тонкой ткани больничной рубашки, под которой нет ничего, кроме горячего тела, алчущий взгляд следует за ней. — Как хорошо, что в твоей крови так много морфия, — говорит Виктор и наклоняется, чтобы остаток фразы прошептать прямо в губы Джейса, — иначе я бы точно не сдержался. — Как хорошо, что у меня нет такой проблемы, — выдыхает Джейс и снова накрывает своими жаркими губами тонкие губы, на которых застыла коварная улыбка. Он стирает ее с таким усердием, что случайно режется об острые клыки. Кровь смешивается со слюной, и эта гремучая смесь теперь походит на смертельный яд, который они только что разделили на двоих. Виктор чувствует металлический привкус, недовольно шипит, пальцами обвивается вокруг шеи Джейса, давит на гортань. Острые ногти царапают карамельную кожу, но боль предательски отзывается сладкой истомой где-то в районе паха, и из груди Джейса вырывается позорный стон наслаждения. Он испуганно поджимает губы, скулы заливает стыдливый румянец, и густые короткие ресницы дрожат, грозя спрятать такой жалостливый, просящий взгляд. Но Виктор не позволяет этого сделать, только сильнее давит на горло. — Хочу еще раз услышать, — говорит он, отстраняясь. Откидывается назад, свободной рукой спускается вниз, ладонью накрывает пульсирующую выпуклость, жесткой тканью растирает выступившую влагу по нежной коже. Джейс захлебывается наслаждением, теряет связь с реальностью и, кажется, на мгновение вырубается. В ушах стоит противный писк, сбитое дыхание постепенно выравнивается. Пляшущие перед глазами черные мушки рассеиваются, и он растерянным взглядом мажет по образовавшейся пустоте вокруг. Дрожащей рукой стирает проступивший пот со лба, убирает налипшие пряди волос. Белизна пластыря раздражает, головка иглы и прикрепленная к ней тонкая трубка также не приносят никакой радости. Он переводит взгляд чуть выше и замечает стеклянный пузырек, сверкающий своей пустотой в тусклом свете измерительных приборов. Осознание обухом бьет по голове, Джейс переворачивается на бок, беспомощно прижимает ноги к груди, старается игнорировать то, какой мерзкой ощущалась прилипшая к животу мокрая больничная рубашка, и плотно закрывает глаза, силясь ухватиться за обрывки сна. Но он, как и образ друга, неуловим. И Джейс проводит остаток ночи в тревожной дремоте. Горячий душ отлично помогает привести мысленный хаос в более-менее удобоваримый порядок, а свежая одежда и чашка горячего чая с куском ароматного яблочного пирога помогают проснуться. За то время, что Джейс находился в ванной комнате, успели поменять постельное белье и немного проветрить палату, окончательно уничтожив следы его ночного рандеву с лучшим другом. Взгляд невольно падает на плотно закрытое окно, и губ робко касается улыбка. Ладонь небрежно скользит по влажным волосам, как бы усмиряя вновь разыгравшееся воображение. Странный трепет хрупкими крылышками щекочет ребра, и он давит его, растирает сахарную пыльцу по полым стенкам груди. Его смелости хватает, чтобы признать факт того, что он испытывает пугающе сильную привязанность к Виктору, но детальный анализ этих обстоятельств решает отложить. И делает это удивительно вовремя, потому что в его одиночную палату робко стучится гость. Вместе с лечащим врачом в дверях появляется Мэл. Джейсу становится смешно от мысли, что Мэл каким-то образом почувствовала неверность своего драгоценного золотого мальчика и примчалась как можно скорее, дабы поймать соперницу на месте преступления. Хотел бы он посмотреть на ее вытянувшееся лицо, когда она узнает, что это вовсе не соперница, а соперник, да и факт измены состоялся лишь в воспаленном сознании Талиса. — Что заставило тебя навестить умирающего калеку? — спрашивает Джейс, усаживаясь на кровать рядом со врачом. Мэл в ответ на услышанное лишь закатывает глаза и проходит вглубь палаты, останавливается у окна, спиной прислоняется к откосу, со скептическим видом скрещивает руки на груди. — Ты не похож на умирающего, — говорит она, взглядом красноречиво скользнув по фигуре мужчины. — И калекой тебя сложно назвать. — И все же ты здесь. — А должна быть в Совете, — качает головой Мэл. — Как и ты, Джейс. — У меня лечение еще не закончилось, — Джейс нарочито медленно поворачивается к доктору спиной, как бы показывая свою немощность, — а после меня ждет долгий курс реабилитации. Я нескоро появлюсь в рядах советников, можешь меня не ждать. — Накануне вечером вы были полны других настроений, — вклинивается в разговор врач, — что заставило вас поменять мнение всего за одну ночь? Джейс бросает через плечо красноречивый убийственный взгляд, отчего врач давится собственной слюной и заходится кашлем. На Мэл все эти приемчики не действуют, и она лишь выжидающе молчит, сталью глаз ввинчиваясь в лохматый затылок. — Если тебе интересно, то я была занята дележкой власти в Совете. В связи с твоим неожиданным… больничным… нам пришлось в очень ускоренной форме определять, кто будет исполнять твои обязанности. Желающих, к моему ужасу, было очень много. — Ты, я надеюсь, сразила всех своей красотой и заняла мое место? Со стороны Мэл слышится тяжкий вздох. — Я могу соперничать с другими членами совета, но когда в игру вступает еще одна Медарда, — ее голос тоже будто полон неподъемной стали, слова глухо падают на пол, и лишь их отзвук добирается до чужих ушей, — здесь я вынуждена отступить назад. Джейс заинтересованно оборачивается. — Твоя мать дала понять, для чего появилась здесь? Мэл отрицательно качает головой. — Плохо, — заключает Джейс. Они ждут, пока врач закончит обследование, напишет рекомендации по лечению, соберет образцы крови для исследования и оставит на прикроватной тумбочке направление к рентгенологу. Со сдержанным пониманием он принимает безмолвный отказ Джейса продолжать лечение, сам лишь коротко кланяется и уходит из палаты. На его место садится Мэл. И Джейсу снова становится смешно, потому что на этой несчастной кровати всего за несколько часов побывало так много человек, сколько, кажется, не было за все ее время пребывания здесь. Больница была только после капитального ремонта, новая мебель еще хранила слабый аромат лака для дерева и клея. — Мать непредсказуема и она решительно отказывается подпускать меня к себе близко, — Мэл звучит непривычно расстроенной и печальной. Ей самой это не нравится, и она старается спрятать чувства от пристального взгляда собеседника, увлеченно перебирая баночки с лекарствами, расставленные на тумбочке. — Она заботится о твоей безопасности, — теплая ладонь Джейса накрывает хрупкие, прижатые друг к другу кисти Мэл. Касание это ощущается чем-то чужеродным и неправильным, и он спешно убирает руку. — Она заботится только о себе. Я знаю это. И это давно перестало как-то цеплять меня. Мэл подбирает с тумбочки маленький пластырь, бросает в сторону Джейса оценивающий взгляд и спешно принимается отрывать защитную пленку от клеевой основы. Ватная подушечка с лечебной мазью заботливо прижимается к едва затянувшейся ране на носу, липкие хвостики старательно разглаживаются. Мэл отклоняется назад, чтобы суметь лучше рассмотреть результат своей работы и удовлетворенно расплывается в улыбке. — Ты нужен мне в Совете, Джейс, — говорит она слишком откровенным тоном. С безоговорочным доверием и надеждой заглядывает в его глаза, ищет на их дне беспрекословное согласие, но находит лишь зыбкое сомнение. — Я устал от этих игр… — А как же город? — Он и без меня прекрасно справится. Глаза Мэл в жгучем неверии становятся еще шире, а затем подозрительно сужаются. — Чем будешь заниматься? — спрашивает она, хотя на самом деле ей абсолютно все равно. Есть множество вещей, которые смогут заинтересовать ее лучше, чем растерявший лоск и очарование Талис. — Вернусь к истокам, — неопределенно жмет плечами Джейс, — и для начала решу проблему с электричеством в городе. Здесь он точно без меня не справится. — Благородно, — выплевывает Мэл, и в эту секунду она до отвращения похожа на Сало. Она даже двигаться стала так же. Утратив свою природную грацию, ее движения стали какими-то дерганными, ограниченными и даже скованными. Ей как будто противен даже воздух, который невольно касается ее кожи. Кончиками пальцев она касается дверной ручки, слегка надавливает, заставляя незамысловатый замок прийти в движение и позволить ей выбраться на свободу из этой удушливой клетки маленькой палаты. — Ты и сама понимаешь, что это безумие! В стерильно-белых больничных стенах даже голос Вай звучит чужеродно, но Джейс безошибочно узнает его. Как и узнает торопливый шаг Кейт. — Это не безумие, а вынужденная мера, Вай, — голос Кейтлин звучит не менее раздраженно. Даже Мел заинтересованно задерживается на пороге. — Я тебя предупреждала. Я вас всех предупреждала. Но что вы сделали? Наплевали на мои слова! — Не путай слова и действия, кексик, — огрызается Вай. За пару секунд Джейс успевает преодолеть небольшое расстояние до выхода из палаты и замереть подле Мэл, напряженно вглядываясь в глубину больничного коридора, в конце которого разыгрывалась по-настоящему театральная сцена. — Ты закрыла в камере мою сестру, Кейт, — Вай прижимает свою собеседницу к стене, руками преграждая путь к отступлению. — Твои действия нарушают все пункты мирного соглашения. — Все плевали на это соглашение. Ты и сама это знаешь, Вай. И твоя сестра… Кейт бросает усталый взгляд вдаль и встречается с двумя парами заинтересованных глаз. Она принимает это за спасительную соломинку, проскальзывает под одной из рук Вай и почти бежит в сторону Джейса и Мэл. — Я думала, что тебя давно выписали, — говорит она вместо слов приветствия. — Не в твоем стиле валяться на больничной койке и стенать о своей незавидной участи. — Ты слишком хорошего обо мне мнения, Кейт, — смеется Джейс, а сам взглядом ныряет за плечо подруги. — Что у вас стряслось? — Да так… — Она объявила охоту на мою сестру, устроила облаву в нашем районе и безоружную ее приволокла к полицейскому участку, — перебивает подругу Вай. Выглядит она, мягко говоря, не очень с этими жуткими синяками под глазами и синяком на щеке. Да и руки ее, как всегда, были все в ссадинах и ранах, со сбитыми в кровь костяшками. Джейс уверен, что Вай пыталась всеми силами остановить творящееся безумие, но как он видит — правосудие в очередной раз восторжествовало. — Она занималась сбытом наркоты, Вай! — защищаясь выпаливает Кейт. Как будто все трое безмолвно осудили ее за столь жесткое отношение к молодой девушке. — Это переходит все границы. — Это не наркота, а стимулятор, — парирует Вай. — Еще лучше, — всплескивает руками Кейтлин. — Давай, подруга, скажи еще хоть слово — и ты будешь следующая, кто отправится за решетку. — Кейт… — Мне осточертел тот хаос, который творится вокруг! — ярость девушки невозможно было прервать, и никто больше не пытался этого сделать. — Люди гибнут, общественность давит на полицию, требуя ответов, а теперь еще и вы со своими… стимуляторами! Боги, неужели ты не понимаешь, что это — худшее, что вообще можно было сделать. Хотя как ты это поймешь, если сама погрязла в этой грязи?.. — Не строй из себя святую, кексик, — Вай легонько толкает подругу в плечо, отчего та, кажется, свирепеет еще сильнее, — ты и сама спуталась не с теми людьми. Думаешь, мы не заметили, как ваши скудные ряды синих воротничков заполнились высоченными амбалами, которым только волю дай — голову открутят одними руками. Лицо Кейтлин сначала становится пунцовым, а после и вовсе лишается ярких красок. Она стоит бледная, ни жива, ни мертва, и даже не может шелохнуться. Только глаза, пылающие синим пламенем, неотрывно следят за реакцией Джейса. Но тот не особо-то понимает, о чем вообще ведется речь. Ему бы немного контекста… Вай дает его, головой качнув в сторону Мэл и добавив: — И я видела, как ты вела светские беседы с мамашей этой красотки. Сложная в понимании головоломка одним ловким движением приходит в действие и решается, превратившись в такую простую и понятную истину. Джейс переводит взгляд с Кейт на Мэл, а затем возвращает его обратно к подруге. Его бессрочная отставка, кажется, откладывается на неопределенный срок, и ему придется вернуться ко всем этим политическим вопросам и светским сплетням, потому что в липкой паутине лжи увязли почти все его близкие и знакомые. Он просто не может позволить себе остаться в стороне, запереться в лаборатории, где будет самозабвенно предаваться сладким воспоминаниям о прошлом вперемешку с неразрешимыми проблемами города. Ему необходимо как можно скорее вернуться в строй. Он устало трет пластырь на носу, кончиками пальцев скользя по шершавой ткани, косится на подругу исподлобья и тоном, на который обычно не отвечают отказом, спрашивает: — Для чего ты связалась с Амбессой?