Бесконечность между нами

Секби этого не знает, но темными, тяжелыми ночами, когда его жизнь была на волоске, а Виверна давала страшные прогнозы, дровосеки говорили. О тяжелом, легком, радостном и печальном, светлом и смешном, надежде и, самое главное, о любви – к сыну, брату, другу. Альцест – суровый, суровый человек, травил анекдоты. Потому что было больно, потому что он боялся потерять сына, потому что не знал, что еще безмолвному телу Секби рассказывать. Джаст зачитывал свои серьезные-серьезные книги. Алфедов сначала молчал долго-долго, а потом просил-умолял вернуться, потому что как дровосеки без него, потому не хотел потерять брата, потому что любил. Сантос новостями делился так, будто телу Секби до них дело есть, и клялся отомстить. На самом деле, они все клялись отомстить. Потому что было больно, страшно и душераздирающе тошно. Когда Секби впервые после взрыва открыл глаза, он сразу понял, что не чувствует правую часть тела – вообще. Он должен был испугаться. Так было положено, любой нормальный человек бы испугался! Но единственное, что чувствовал Секби это равнодушие. Он не осознавал до конца где он, окружение плыло, все-все было смутным, непонятным, даже собственные мысли. А еще был Альцест. Секби узнал бы его, даже потеряй все-все ощущения, просто потому что Альцест это… ну, Альцест. Тот самый, родной, дорогой, отца практически заменивший человек. Грозный для врагов и по отечески нежный для тех немногих людей, кого называл своими. Сейчас его дыхание, было тяжелым, уставшим, а фигура казалась печальной. Секби не нравилось его таким видеть. Он протянул руку вперед, пытаясь дотянуться-прикоснуться до мужчины сидящего у его койки. Между ними было всего пару десятков сантиметров, но в эту секунду крошечное расстояние казалось Секби бесконечностью. — Секби, ты… — Слова были сказаны быстро-быстро, нервно, взволнованно. Альцест, который всегда говорил грозно, громко и серьезно (если не кричал в бешенстве, конечно), сейчас волновался настолько, что это отражалось даже в его голосе. Было… непривычно. Даже страшно. Что могло заставить Альцеста волноваться? — Лежи, лежи, пожалуйста. Тебе не стоит двигаться. Я позову Виверну, она осмотрит тебя. Как… Секби пытается изо всех сил сказать что-то ласковое, утешительное, попросить за него не волноваться, лишь бы облегчение на лице Альцеста увидеть, но получается лишь пробормотать что-то невнятное. Черт. Альцест успокаивающе гладит его по руке, прежде чем подняться и направиться в сторону выхода. — Не волнуйся. — В миг голос мужчины становится серьезнее, хоть и Секби и слышит отголосок прежнего волненья. — Мы найдем их. Мы отомстим. Секби хочется кричать, сказать, что не нужно никому мстить, хочется, чтобы… Альцест просто остался здесь, с ним, рядом. Но Альцест выходит из палаты, а сознание покидает Секби. В темноте сна ему чудится мгновенье взрыва – как в один момент весь мир окрасился болью. И крики – не свои, чужие. Секби оборачивается и понимает, что горит не он, а все остальные: дровосеки, зараженные, даже надзиратели. В одно мгновенье становится страшно, как никогда. И он бежит, бежит, бежит, но это бесполезно. Он пытается спасти всех, но оказывается бесполезен, не нужен… Он тянется К Альцесту, Джасту, Сантосу, Алфедову, но все они сгорают раньше, чем он успевает хотя бы что-то предпринять. Он пытается вытащить из огня Душеньку, но тот сгорает на его глазах и это… больно. Потому что никто такого не заслуживает, потому что смотреть, как страдают-горят-умирают люди – хуже, чем гореть самому. Когда он снова открывает глаза, рядом Джаст. Он в форме дровосеков, но мундир висит на спинке стула, пока на самом парне красуется белая-белая официальная рубашка. В руках открыта книга, белые волосы растрепаны, а из окна на него падает теплый вечерний свет, который лишь подчеркивает измождение на красивом лице. Далеко не сразу Секби замечает, что Джаст читает. Вслух. Выразительно, с расстановкой, душой. Красиво до безумия. Наверное, ему читает. Это… разбивает сердце. Секби просил шутливо раньше, зачитать Джаста что-нибудь, но друг всегда-всегда отказывался, явно смущаясь. Надо же, нужно было всего лишь попасть в теракт для того, чтобы Джаст ему вслух почитал. Подождите… теракт? Точно! Секби поспешно пытается сесть. Правая часть тела тут же отдает жгучей, невыносимой болью, и Секби чуть не валится с кровати, но его вовремя подхватывает Джаст, помогая принять сидячее положение. Книга громко падает на пол прямо из рук Джаста, но никто из них не обращает на это внимание. — Секби, как т… — Руки Джаста мелко-мелко дрожат. — Кто-то пострадал в суде? — Голос слушаться не хочет, говорить больно, но Секби упрямо продолжает. — Свидетели, присутствующие? — Тебе не стоит напрягаться! — Возмущается Джаст. Секби покорно ничего не говорит. Смотрит только красноречиво-красноречиво, своими синючими глазами. Джаст пару секунд зрительного контакта выдерживает, а потом смеется облегченно, потому что снова видеть Секби живым, волнующимся и упрямым – это радость, восторг, торжество настоящее. — Хорошо с ними все, хорошо. Только, не волнуйся, пожалуйста. Никто не пострадал, кроме тебя. Скажи, как ты себя чувствуешь? Скоро должна прийти Виверна, сменить бинты, я могу позвать ее… — Нормально… — Врет Секби. — А Обсидиан и Душенька? Они же ближе всего стояли. Джаст вздыхает: — Мы найдем их. Они, мерзавцы, сбежали. Но, не волнуйся, пожалуйста, мы отомстим за тебя, они будут.... — Подожди! — Секби ничего не понимает. — Не надо. Со мной все в порядке. Он кое-как сидит, ожоги ноют жгучей болью, а правым глазам из под повязок он вовсе не видит, но это… ладно, не мелочи. Но месть, убийства – не та справедливость, которую жаждит Секби. — Они тебя чуть не убили! — Возражает гневно Джаст. — Они были напуганы, это была самозащита, по своему их тоже можно расценить, как же… — Обсидиан и Душенька – безумцы преступники и террористы. — Отрезает Джаст. — Они хотели тебя убить, их нельзя оправдать. — А теперь вы хотите убить их! — Секби гневно рукой взмахивает, но тут же от боли жмурится. Не стоило так резко двигать ее. — Они должны понести наказание, но не такое. — Я думал, что ты умер! Ты не просыпался днями, Виверно говорила, что… Неважно. — Голос Джаста поднимается до крика и также быстро опускается. — По твоему они не должны никак за это ответить? — Я не это имею ввиду. Они должны понести наказание за теракт, но…— Лицо Джаста искажается в боли. И Секби в вине захлебывается. Это ведь из-за него на лице Джаста такое гадкое выражение? — Ладно, ладно! Давай потом об этом? Когда мы оба успокоимся. Раньше Джаст бы продолжил спорить – он, хоть и производит впечатление очень-очень спокойного человека, на деле обожает всех подряд из себя выводить, особенно Секби. Но сейчас он лишь вздыхает, ближе к Секби тянется и кивает. Они говорят еще немного, перед тем как Секби снова заснет – о дровосеках, погоде и книгах. Прежде, чем сознание покидает Секби, Джаст улыбается нежно-нежно и сам предлагает почитать. Это светлый, хороший разговор. Секби не покидает тяжелое, плохое предчувствие. Не зря. В следующий раз, когда он видит Альцеста они ругаются – громко, разрушительно и отчаянно. Как не должны ругаться люди, которые себя семьей называют, как Секби никогда не думал, что будет ругаться с другим дровосеком, как ругаться страшно, потому что люди редко мирятся после такого. Секби не хочет ругаться с Альцестом. Но еще Секби не хочет, чтобы за него убивали… это, оказывается, удивительно тяжело объяснить близким. Их разнимает Виверна – нежным, мягким голосом говорит, что Секби надо сменить повязки. Альцест, кажется, наконец-то по-настоящему на Секби смотрит и замечает, как под бинтами на правой части лица проступила кровь от резких движений. Секби ждет злости, бешенства, гнева, но на лице Альцеста вина. Чертова вина! Секби тошнит от вида вины на таком родном лице. Тошнит словами: — Ты хочешь сделать тоже самое с ними? Это… — справедливость. — Заканчивает за него Альцест, отрезая, не давая даже слово вставить. Глава дровосеков разворачивается, оставив Секби наедине с Виверной. Та качает головой, но ничего не говорит, не хочет в чужие разборки вмешиваться. А может она просто Секби слушать не хочет, подобно дровосекам. Секби чудится на секунду, что кровоточит не его ожоги, а сердце. Алфедов становится иллюзорной, ложной возможностью. Снеговик единственный, кто одержимо о ненависти не говорит, кто не демонизирует зараженых. Алфедов улыбается солнечно, как, наверное, не положено существам состоящим из снега и говорит-говорит-говорит, обнимает и, кажется, единственный Секби слушает, видит, понимает. Секби чувствует, как снова может дышать. А потом снеговик между делом говорит чудовищное: — Альцест почти смог найти Обси с Душенькой. Правда, надзиратели нас жутко подставили, помогли сбежать двум негодяям. Но ничего, мир не бесконечный, найдем. Все равно, охота на них уже началась. — В смысле охота? — Переспрашивает ошарашенно Секби. — Ох. — Алфедов отводит глаза, не смотрит на Секби. — Альцест просил тебе этого не говорить. И это ощущается, как предательство. Это, наверное, им и является. Секби знал, что дровосеки не согласны с его мнением, что думают о его словах, как о бреде, но… Он не ожидал, что с ним просто перестануть считаться, принимать его за дровосека, члена семьи. Не рассматривал даже возможности такой. Когда его мнение стало настолько малозначительным, неважным, что с ним даже не считались? Когда Альцест счел допустимым Секби врать? Когда дровосеки настолько в нем разочаровались, что перестали считать своим, достойным быть в курсе всей деятельности конторы? Как Секби упустил этот момент? Он вспоминает взгляд Альцеста, и Секби чудится в нем ненависть. Его тошнит – его легкие разрывает и сердце разбито. Боль заполняет все сознание Секби, не оставляя место не единой мысли. Больно-больно-больно. Он кое-как мелет чепуху Алфедову и на ватных ногах доходит до туалета, где кашляет долго и болезненно. И только спустя пару минут, сидя на холодной плитке, обняв себя хвостом, Секби замечает желтые, раздражающе яркие лепестки незнакомого ему цветка на полу. Ох.