Бесконечность между нами

Секби закрывает глаза – короткая передышка, секундная слабость. Ему видится, как он сам сгорает ярким, алым, даже красивым пламенем. Дровосеки, совсем близко-близко – дотронуться не составит труда, просто руку протянуть вперёд надо. Секби пытается попросить помощи, сначала тихо, нервно, а после срывается на крик, потому что больно, горячо, громко и больно-больно-больно… Но никто не замечает Секби. Они говорят друг с другом, делятся воспоминаниями и эмоциями, улыбаются, смеются. Им хорошо, счастливо и смешно. А Секби кричит о помощи, а его не слышат, не видят, не понимают. Дровосеки рядом, но Секби все равно один. Юноша просыпается с криком, застрявшим в горле. Палата погружена во тьму. Секби находится в полном одиночестве. Алфедова удалось выпроводить парой жестких, правдивых (но не полностью, снеговику не стоило знать о цветах) слов. А помимо Алфедова ждать было некого. Слишком занятые «охотой» дровосеки перестали посменно нести вахту у его кровати. Да и не было больше такой необходимости, когда жизнь Секби больше не висела на волоске, когда их взгляды разошлись, а месть оказалась важнее его чувств, принципов и морали. Одному, однако, было заметно хуже. Одиноко и тоскливо, болели ни столько заживающие ожоги, сколько что-то очень сокровенное, хрупкое в глубине груди. А возможно причина была в другом – юноша проводит рукой по горлу и вниз, останавливая там, где должны быть легкие, ставшие пристанищем для ярко желтых цветов. Он не уснет сегодня. А значит нет причин откладывать задуманное. Тем более, так рано утром, меньше вероятности кого-то встретить – Секби лучше не показываться дровосекам лишний раз. Дровосеки… при мысли о них, сердце сжимается и дышать становится самую-самую малость сложнее. Это только подталкивает Секби начать собираться быстрее, думать яснее, действовать радикальнее. Пугод не выглядит удивленным, обнаружив его на базе надзирателей. Обеспокоенным, но не удивленным: — Выглядишь не очень. — Какой ты вежливый. — Смеется Секби. — А поздороваться? Поинтересоваться самочувствием пострадавшего? — Да ну тебя! — Надзиратель подхватывает Секби за руку и, говоря-говоря-говоря, ведет к одному из столов в библиотеке, что располагается внутри базы. Пирамида еще не достроена, но выглядит вполне себе прилично. — Ты же не болтать со мной пришел… Хотя, если хочешь, я всегда в твоем распоряжении. Но тебя интересуют вовсе не последние слухи и новости, а кое-что гораздо более увлекательное. Я прав? — Прав. — От такого всеобъемлющего понимания неуютно даже. В такие моменты Секби искренне рад, что из-за шляпы глаза Пугода никогда не видно. Взгляд у друга наверняка внимательный-внимательный, прорицательный настолько, что становится жутко. — Меня интересует зараженные. — Твои друзья тоже очень-очень ими интересуется. — Улыбка у Пугода хитрая-хитрая, как у кота. Он усаживает собеседника за одним из столов, а сам падает напротив. — Не так, как я. — Горло саднит неприятно, стоит надзирателю намекнуть на дровосеков. — Не так как ты. — Слишком уж легко соглашается с ним Пугод. — Я могу тебе доверять, не только потому что ты являешься моим другом, но и благодаря тому, что ты слишком… принципиальный, чтобы поддерживать политику дровосеков. — Однако, ты все еще не сказал ничего внятного. Пугод в миг вскакивает со стула и поразительно быстро оказывается за спиной Секби. Наклоняется к самому уху и непривычно тихо шепчет: — Я знаю, что в этой битве ты на моей стороне, на стороне зараженных. Но, ради твоего же блага, не стоит тебе влезать сюда. Не надо идти против тех, кто тебе дорог. Иначе эта болезнь убьет тебя. Секби оборачивается настолько резко, что едва не сворачивает себе шею. Его тело испуганно, нервно двигается, но глаза… по ящериному сощурены, и взгляд этот в точь-точь взгляд хищника зажатого другим. Пугающий и отчаянный. — Откуда ты знаешь? — Изучал тему интереса ради. Ханахаки… страшно не изученная болезнь. Как цветы вообще прорастают в легких без света, почвы? Почему причиной этой болезни является именно безответная привязанность, а не все негативные чувства? Какого черта именно чувства являются первопричиной этого недуга? Это такой простор для исследований! Правда, до конца я ничего не довел и внятные ответы не нашел. Я, можно сказать, в процессе. Но хотя бы опознать больного я способен. — Я… понял. — Выдавил из себя Секби. Юноша мог понять чужой интерес. Ханахаки – красивая, даже поэтичная болезнь. Цветы, прорастающие из неразделенной любви в лёгких… Какой-то стороне Секби даже нравилась эта жестокая, беспощадная болезнь, потому что в романтике граничащей с чудовищностью было что-то завораживающее. Казалось удивительным насколько это неправильная, ужасная болезнь была человечной. Рожденная из любви и горя – что может быть более человечным? Возможно, будь он чуть больше исследователем или ученым сам бы взялся за изучение. — Пожалуйста, Секби, послушай меня как друга или человека, который изучал ханахаки, смотря что больше тебя убедит. Выбрось из головы всю ситуацию с заражеными, иди к дровосекам и больше ни разу не поднимай тему Обси и Душеньки. Как бы сильно не наколились между вами отношения, они тебя любят, не смей спорить, и с радостью поддержат ради тебя иллюзию. Чуть ли не умоляющий взгляд Пугода чувствовался даже через шляпу. Каким бы пугающим, угрожающим или, наоборот, наглым и беззаботным он не выглядел, Секби он правда считал другом, дорожил им. Возможность притвориться, что все хорошо соблазняла. Сбежать от своих проблем, принципов и морали всегда было самым легким вариантом. — Я не могу. Я не хочу. … но никогда правильным. Пугод вздыхает с горькой усмешкой на устах: — Ты безнадежный упрямец. — Таким родился. — Разводит руками Секби, мол виновен, не оправдываюсь. — Ты же больше не будешь пытаться меня переубедить? — Ничего не обещаю, но раз уж ты вызвался помогать, то кто я такой, чтобы отказываться. Тем более, из тебя неплохой судья вышел, может, сможешь закончить всю эту заварушку хорошо. Знаешь! Есть вероятность, что у меня даже получится связать тебя с Обсидианом и Душенькой… только надо с другими надзирателями посоветоваться. Они говорят долго-долго о важном и серьезном, обсуждают положения дел. Пугод, видимо, беспокоющийся о здоровье гостя, даже вспоминает о существовании еды (увлекись он так в одиночестве делами, не ел бы еще долго, трудоголик несчастный), и заботится об обеде, а после и ужине. Только когда солнце на небе начинает клонится вниз, Пугод исчезает из пирамиды, дабы начать приготовления к запланированному, любезно разрешив Секби переночевать в пирамиде. Спать в собственной базе было бы гораздо приятнее и привычнее, чем в этом мрачной и недостроенной пирамиде, но Секби не стоило рисковать из-за возможности встретить дровосеков. Тем более, пирамида являлась не только архитектурным шедевром (а еще головной болью надзирателей), но и библиотекой. Обширной, спасибо стараниям Модди. Прежде чем забыться недолгим, беспокойным сном, Секби начинает искать – долго, отчаянно, сжимая в руке один единственный издевательски желтый лепесток. Находит. Со страниц учебника по ботанике ехидно на него смотрит простое название «желтая цинния». Смотрит и спрашивает глумливо «Больно тебе? Не любят тебя? Бедный. Глупый. Жалкий.» Секби опускает взгляд и читает «На языке цветов символизирует крепкую, искреннюю дружбу, память о близких. В различных культурах желтые циннии часто дарили друзьям, которых долго не видели.» Учебник Секби закрывает одним резким движением руки оглушительно громко. Кинуть книгу в стенку мешает только некое подобие уважения к надзирателям. Уже во тьме сна ему мерещатся новые образы огня, чужого осуждения и собственной беспомощности. Ожоги горят-горят-горят невыносимой болью, раскалываются как никогда, бинты исчезли, а вместо кожи сожженное мясо. Секби хочется кричать, но он оказывается не способен сказать ни слова. Юноша поднимает взгляд и видит Альцеста: суровый, взгляд укоризнен, мундир дровосеков на нем идеально выглажен и сидит в пору. Он спрашивает: — Ты хотел этого? — Нет! Но еще больше я не хочу… — Ты хотел этого? — Перебивает его Альцест. — Нет, нет, нет… ты можешь меня послушать? Увидеть, услышать, понять! — Ты хотел этого? — Да кто, черт возьми, захочет гореть заживо! Но это неважно… — Секби осекается, потому что в один миг перестает ощущать боль. Он неуверенно поднимает взгляд… чтобы понять, что горит не он, а Альцест. От страха юноша шарахается назад, но чужие (родные) руки хватаются за него, притягивают ближе, сжимают запястья до синяков. Альцест тихо-тихо, пробирающее спрашивает: — Если ты не хотел этого, то почему защищаешь зараженных? Почему допустил, чтобы они сделали тоже самое с нами? Почему, Секби? Он не хотел этого! — Почему для тебя правильность, справедливость, твои блядские чувства, дороже семьи, Секби? И взгляд Альцеста полон ненависти, и сердце безумно стучит, и Секби страшно-страшно-страшно… И Секби кричит, когда распахивает глаза. — Все в порядке? — Спрашивает чужой, пугающе спокойный голос. Юноша резко садится, ошарашенно озирается и взглядом натыкается на Модди. — Понял, глупый вопрос. — Пожимает плечами Модди и отворачивается, чтобы пошариться по столам. Он не выглядит удивленным присутствием Секби здесь, наверное, Пугод предупридил. Секби до ужаса неловко, а недавний кошмар все еще стоит перед глазами, не давая внятно мыслить, поэтому он спрашивает: — Что ты здесь делаешь? Черт! Еще бы как дела спросил… У Модди как у надзирателя, гораздо больше причин тут находится, чем у Секби, которого тут пригрел Пугод, словно брошенную ящерку. — Оставил тут шалкер с базальтом. — Впрочем, дурацкость вопроса нисколько не мешает Модди спокойно на него ответить. Иногда Секби подбешивает его равнодушие и полнейшая невозмутимость перед любыми обстоятельствами, но сегодня? Точно нет. Секби кутается в тонкий пледик, который ему, уходя, выдал Пугод. Холодно. И отчаянно хочется говорить. Не потому что Модди хороший собеседник, а потому что тишина будто бы душит. В ней больно и страшно. Юноша пробует: — Пугод говорил про способ дать мне поговорить с Обсидиан Таймом и Душенькой. Вы пришли к какому-то заключению по этому вопросу? — Пришли. Помните Секби думал, что ему сегодня даже нравится вечное равнодушие Модди? Так вот: нет, нихуя не нравится, забудьте. Это было так, секундное наваждение. — К какому? — Свяжем мы тебя с ними, свяжем. Не переживай. — Когда? — Как проспишься нормально. — Я уже. Модди кидает на него пугающе внимательный взгляд (семейное с Пугодом что ли?), словно сканируя: — Нет. У тебя синяки под глазами такие, что мы бы всю пирамиду могли бы в них спрятать. — Это так всегда. Модди явно ему не верит, но все равно махает рукой и говорит: — Ладно. Идем. Секби подрывается с кровати и на ходу натягивает на себя уже родное клетчатое хаори. Надо бы сменить бинты… но шаги Модди длинные, уверенные, он явно ждать не собирается, и поэтому Секби решает отложить это на потом. Ничего же плохого не случится? Плохое однако случается. Просто с бинтами оно никак не связано. Плохое – это Сантос и Джаст, возникшие, словно из ниоткуда, по пути к базе Пугода. Скажи Секби еще недавно, что эти двое станут некой… проблемой для него, юноша бы рассмеялся неловко, счел бы это глупой и не смешной шуткой. Это и сейчас глупо и не смешно, но что ж поделать, если стало реальностью? У Джаста глаза злые-злые. В них эмоций море – раздражение, облегчение, гнев. Секби понять не может чудится ли его измученному кошмарами мозгу ненависть в них или это явь. Сердце-предатель продолжает твердить, что Джаст – это семья, что он не может презирать… разум готовиться к еще одному предательству. Джаст преодолевает расстояние между ними в пару шагов, Секби надо бы отшатнуться, но он ошеломленно замирает, позволяя дровосеку… обнять его. Джаст порывисто одним движением сжимает крепко-крепко, тревожа не до конца зажившие ожоги. Шипит зло: — Дурак, дурак… Дурак! С тобой все хорошо? — Все хоро… Ложь Секби прерывает голос Сантоса: — Где ты был? И какого с тобой… он? Имени Модди Сантос не называет, опасаясь разгневать и привлечь чужое внимание. Нет, дровосеки не боятся Модди, они, созданные из храбрости, упрямости и отваги, вообще мало кого боятся. Но Джаст инженер, и в бою бесполезен, а у Сантоса явно нет шансов против Модди. — Дела. — Отрезает Секби. Хочется позорно спрятаться за ложью, но юноша не позволяет себе подобной слабости. — Мне нужно было узнать реальное положение дел. Джаст, чувствуя как накаляется обстановка, от Секби отстраняется. Но он все еще рядом. Между ними – недопонимание, споры и злые взгляды, но от нахождения тут Джаста все равно спокойнее. А еще горло начинает саднить, кашлять хочется невыносимо. Секби это игнорирует. — Дела? Положение? С ним? Посреди ночи? — Да. — Жмет плечами Секби. — Решил не тратить зря время. — Ты мог бы, знаешь, предупредить нас. А не пропадать посреди ночи. — Деланно равнодушно говорит Джаст, и именно этот его преувеличенно спокойный тон выдает эмоции лучше всего. — А вы бы меня отпустили? — Поднимает бровь Секби. Воцаряется тишина. Трое собравшихся тут дровосеков и так знают ответ – так нужды озвучивать правду нет. — А ты точно… сам решил уйти? — Спрашивает Сантос спустя пару секунд молчания, недвусмысленно намекая на Модди. Секби ошеломленно замирает. Думает: какого блять? Чуть ли не рычит у себя в голове: да за кого ты меня принимаешь! Осознает обреченно: они не думают, что Секби сам мог принять такое решение. Как там ему казалось… не видят, не слышат, не понимают? Только хуже: не считают за того, кто способен самостоятельно решать, поступать так смело и категорично. — Я его не похищал. — Модди ставит перед фактом, так, что спорить с ним невозможно. — А что на это скажет Секби? — … но Сантос все равно пытается. — Скажет, что ты бред несешь, Сантос! — Голос срывается на крик. Ожоги горят под повязками. Горло набивается лепестками. — Какое блять похищение? — А что мне еще думать? Ты пропал из своей палаты! Это – оскорбление. Секби может пережить, если они будут его ненавидеть (ха-ха, смешно, Секби, скажи это цветам в твоих легких), но если дровосеки будут считать его никем, воспринимать все его решения, как — Я ушел оттуда. Сам. По своей воле. — Под кожой – Секби это чувсвует – сад ботанический распускается и царапает-царапает-царапает, но голос юноши все равно твердый, непоколебимый. Секби позволить себе не может сейчас показаться неуверенным. — Потому что не согласен с вами, я не хочу участвовать в этой охоте, я не хочу наблюдать за ней, я не хочу, чтобы она вообще существовала. — Ты! Джаста – его голос эмоциями переполнен, непониманием искренним – Перебивает Сантос: — Мы поняли. Джаст, нам пора. Мы не сможем… убедить Секби сейчас. «Ну и катитесь к черту!» — В сердцах кричит Секби, а сам, молча, отворачивается и быстрыми, длинными шагами идет в противоположную от дровосеков сторону. В груди что-то гаденько шепчет «А быть может они правы?». Сомнения тисками оплетают ребра, и дышать становится невыносимо больно. Секби в кашле заходится невольно, но – одно чужое, такое родное прикосновение, и мир вокруг проясняется, цветы отступает. Его за руку держит Джаст. Смотрит отчаянно. Его непривычно подобным видеть: Джаст ведь всегда серьезный, рациональный, иногда ехидный, но никогда… такой. — Ты всегда можешь вернуться, знаешь? Всегда. Без исключения. Чтобы не случилось, ты – семья. Джаст шепчет быстро-быстро, нервно даже. Секби молчит, не зная, что ответить. Тоже на шепот переходит от чего-то и коротко говорит простое: — Спасибо. И только когда Джаст уходит, Секби замечает у него на рукаве желтый листочек. Однако, сам Джаст внимания никакого на него не обращает, а листочек благополучно падает вниз. Сердце Секби, невольно замершее, снова начинает двигаться.