Не по правилам

Кто сказал, что понедельник — тяжёлый день? Эти люди точно были неправы. Потому что понедельник — ахренительно тяжёлый день. Маринетт очнулась от глухого звона будильника, как будто кто-то со всего размаха ударил кастрюлей по голове. Свет, льющийся сквозь мансардное окно, был совершенно безжалостен — слишком яркий, слишком… утренний. Она застонала и повернулась на бок, тут же пожалев об этом. Боль полоснула по пояснице, отдавшись в бёдрах. Мышцы тянуло, словно она вчера не по крышам прыгала, а таскала ящики с цементом. Хотя, в общем-то, почти так и было. — Прекрасно… — пробормотала она, с трудом садясь на кровати. — Кажется, будто меня вчера переехал автобус. Она потянулась за кофтой, стоящей на вешалке, и, скривившись, натянула её на себя. Синяк на руке от недавней битвы как раз начинал цвести всеми красками. В довершение ко всему — жара. — Это какой-то новый уровень извращений, — пробурчала она себе под нос, завязывая волосы в небрежный хвост. Отражение в зеркале выглядело так, словно она провела ночь в драке, а не во сне. На кухне пахло гренками, мёдом и привычным утренним уютом. Сабин, как всегда, уже накрывала на стол, с тем спокойствием, которое свойственно только матерям, не подозревающим, что их дочь ночами спасает Париж. — Маринетт, ты снова в кофте? — Сабин подняла на неё внимательный взгляд. — На улице же тридцать градусов. Сними, а то перегреешься. — Мне так уютней, — натянуто улыбнулась Маринетт, избегая взгляда. — Правда. Сабин не настаивала, но её взгляд ещё долго задерживался на дочери, даже когда та принялась мазать хлеб джемом. Было в этой неестественной улыбке что-то усталое, замкнутое — но Сабин предпочла промолчать. — Сегодня можешь не помогать, — проговорила она, поворачиваясь к плите. — У нас мало заказов, да и клиентов почти не будет. Папа справится. Маринетт взглянула на неё через плечо, немного растерянно. — Но ведь папа... — Я сказала — справится. Он упёртый, как и ты, — Сабин улыбнулась уголком губ, но в голосе звучала мягкая решимость. — Ему уже лучше, и к тому же я рядом. Маринетт кивнула, молча, с благодарностью. Ей не хотелось признаваться, но эти смены в пекарне после уроков — пусть даже короткие — отнимали последние силы. С тех пор как Том неудачно поскользнулся в кладовке и сломал руку, всё будто свалилось на неё: ночные патрули, уроки, заказы, помощь в магазине. И всё — с натянутой улыбкой. Иногда казалось, что она разрывается между двумя мирами. Иногда — что её скоро не хватит ни там, ни тут. Когда Маринетт вышла из дома, хлопнув за собой дверью, она почти автоматически проговорила: — Когда я вообще последний раз не лгала?.. — Ты ведь понимаешь, что нельзя скрывать это вечно. Кто угодно будет переживать увидев твое странное поведение и не зная причины, — негромко отозвалась Тикки, выглядывая из сумки у неё на плече. — А что мне сказать? — фыркнула Маринетт. — Мам, на моей руке просто боевой синяк. Я ведь спасаю Париж после школы? — Ты же знаешь, я не об этом, — тихо сказала Тикки. — Я про то, как тебе тяжело всё время быть кем-то другим. Маринетт не сразу ответила. Она шла по тротуару, наблюдая, как прохожие торопятся по своим делам — такие обычные, нормальные, не измотанные. Солнце припекало затылок, а асфальт под ногами плавился, как карамель. — А кто я сейчас? — прошептала она наконец. — Кажется, я уже сама не знаю. И шагнула на территорию коллежа, где её ждал очередной понедельник. Очередной день двойной жизни. Жизнь в пяти минутах от школы не спасала от опозданий, а потому Маринетт пришла, как обычно, за минуту до звонка. Толпа учеников гудела, словно улей. Маринетт медленно брела по коридору, будто ныряла сквозь вязкий воздух. В сумке тяжело звякнула бутылка с водой, и всё её существо кричало только об одном: спать. Но вместо подушки и прохладной простыни — класс. И… Адриан. Она едва не споткнулась, завидев его: он сидел за своей партой, уткнувшись лбом в скрещённые руки. Спал. Настоящим, беззащитным сном, в котором исчезала вся та выученная грация, которой он так ловко пользовался на публике. Линия плеч расслаблена, волосы растрёпаны, дыхание едва заметное. Вот уже почти три года я его люблю, — мелькнуло в голове Маринетт. — И три года — он даже не догадывается. Хотя сейчас… сейчас у меня времени даже на чувства нет. Она скользнула на своё место рядом с Альей, осторожно бросив взгляд на Адриана. — Что это с ним? — шепнула она, пряча зевок. — График у него адовый, — так же тихо ответила Алья, доставая планшет. — Вчера допоздна была вторая за день фотосессия, плюс отец записал его на китайский. Теперь у него три языка, репетиции, съёмки, фехтование… Короче, бедняга. Маринетт кивнула, но Аля добавила с искоркой в голосе: — Кстати, Я уговорила его показать пару кадров с фотосессии и она была… скажем так, более взрослая. Советую потом взглянуть. Если хочешь увидеть Адриана в горячем образе. Маринетт едва не поперхнулась воздухом, судорожно сглотнула и поспешно отвернулась. — Аль! Ну не вслух же… После такого я точно не усну. А мне это очень нужно, — буркнула она, пряча пылающее лицо под прядью волос. Алья только хмыкнула, довольная собой. Прозвенел звонок. Металлический, чуть резкий — но Адриан даже не шелохнулся. Весь класс зашевелился, начали доставать тетради, а он продолжал спать, будто растворённый в собственной тишине. Маринетт слегка приподняла бровь, переглянувшись с Альей. — Так… а он точно жив? Или уже нести свечи и собирать одноклассников на прощание? Мадам Бустье вошла в класс, остановилась, оглядела аудиторию… и моментально заметила спящего Адриана. — Адриан! — строго окликнула она. Тот вздрогнул, медленно приподнял голову и, будто ничего не случилось, совершенно спокойным тоном произнёс: — Простите, мадам. Вчера до поздней ночи репетировал на фортепиано. Маринетт уставилась на него, внутренне перекосившись. Ага. Репетировал. Конечно. Наверняка в кожаной куртке и с расстёгнутой до середины рубашкой. Нет, я точно НЕ хочу видеть эту фотосессию… Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Эффект был достигнут с хирургической точностью: — О, Адриан, ты такой талантливый… — моментально растаяла Хлоя, подпирая подбородок ладонью. Мадам Бустье на секунду смягчилась, тяжело вздохнула и перешла к теме урока, не сделав ни одного замечания. А Маринетт только вздохнула, спряталась за учебником и подумала: Мне бы такую отмазку. Но ведь нельзя сказать: “Извините, я вчера ночью патрулировала улицы с Котом Нуаром”. К сожалению. Первый урок тянулся как расплавленный сыр на багете — липко, горячо и бесконечно. Маринетт сосредоточенно делала вид, что следит за темой, хотя на деле пыталась не упасть лицом в тетрадь. Когда наконец прозвенел звонок, её облегчение было почти физическим: контрольная точка достигнута. Впереди — перемена. Во внутреннем дворе коллежа, под раскидистым каштаном, четверо друзей устроились на старой скамье, пережившей не одно поколение учеников. Листья лениво шелестели над головой, солнце дышало жаром, но в тени было хоть как-то терпимо. Алья потянулась, вытянув руки вверх: — Ну что, команда, как вам сегодняшний урок? Лично я уже готова записаться в монастырь — хотя бы там тихо. Нино, раскинув руки по спинке скамейки, ухмыльнулся: — Я бы присоединился, но монахи вряд ли оценят мои плейлисты. — Да ты бы их раскачал! — хихикнула Маринетт, отхлебнув из бутылки воды. Алья прищурилась и резко сменила тему, с тем выражением лица, которое предвещает беду: — Кстати, Адриан, насчёт вчерашней фотосессии… Покажи-ка те фотки ещё раз. А то Маринетт чуть не подавилась воздухом, когда я просто рассказала. — АЛЬЯ! — взвизгнула Маринетт, покраснев до корней волос. Она судорожно замотала головой, будто это поможет стереть из памяти саму возможность этих кадров. Адриан потёр шею, смущённо улыбаясь: — Эм… Спасибо? Но это просто работа. — Да ладно, Адриан, — подмигнула ему Алья. — Ты же знаешь, что все девушки коллежа теперь будут вздыхать при виде тебя когда снимки опубликуют. Это был не фотосет, а массовое покорение сердец. Маринетт уткнулась лицом в ладони. Её уши пылали. Нино театрально прищурился: — Да что с той фотосессией не так? Наш вечно умирающий Адриан там в пижаме-тройке, костюме с галстуком, халатом поверх и тапками из крокодиловой кожи? — Поверь, — отозвалась Алья с самодовольной ухмылкой, — это уж точно не для тебя предназначается. Придётся тебе лицезреть только меня. Раздался дружный смех. На минуту всё стало простым, беззаботным — как раньше. Ни патрулей, ни тайн, ни тяжести за плечами. Только тень, друзья и летнее послесловие. Алья, слегка отдышавшись от смеха, задумчиво добавила: — Кстати, лето — лето. Вот вы, господа товарищи, где вообще были? Маринетт тут же напряглась, но сохранила лёгкий тон: — Ну… У родителей в пекарне помогала, как обычно. Туристы, жара, макаруны — полный набор. Нино прищурился подозрительно: — Каждое лето — одно и то же. А в этом — ты почти не отвечала, гулять не ходила, всё время «занята». — Мы просто переживаем, — мягко поддержала Алья. — Ты будто всё лето жила где-то между сменами на заводе и спецоперацией. Даже фоток с лета у тебя — ноль. Это же не ты. Маринетт отвела взгляд, затянула: — Да я просто… правда, было много дел. И как-то не до всего. Нино повернулся к Адриану, резко переключаясь: — И ты, кстати, не думай, что незаметно растворился. Мы с тобой собирались закончить тот бит. А в итоге — ты то на съёмках, то «отец на показ в Марсель забрал». Раньше ты как-то мог балансировать между делами. — Прости, друг, — вздохнул Адриан с кривой улыбкой. — Мне это нравится не больше твоего. Фотосессии, языки, реклама. Отец считает, что лето — не повод снижать темп. Алья прищурилась, глядя то на Маринетт, то на Адриана: — Интересно… вы оба пропадаете примерно в одни и те же дни. Уставшие, сонные, немного замкнутые. Это случайность? — Может, вы тайно встречаетесь и не хотите рассказывать? — шутливо добавил Нино, но в глазах блеснул интерес. Они оба — Маринетт и Адриан — одновременно смутились. Встретились взглядами и тут же отводят глаза в разные стороны, как по команде. — О да, вы нас раскрыли, — фальшиво-бодро сказала Маринетт, нервно смеясь. — Мы с ним по ночам патрулируем Париж в поисках опасных преступников. — Подписываюсь под каждым словом, — мягко подыграл Адриан. Тишина повисла на секунду, затем Алья, с неожиданной теплотой в голосе, сказала: — Мы ничего не требуем. Просто… вы не одни. Маринетт опустила взгляд, пряча под ресницами улыбку — и вину. Она не хотела лгать. Но правда была куда сложнее. Адриан тоже вздохнул, будто собираясь что-то сказать — но не нашёл слов. Прозвенел звонок. Все нехотя поднялись, собираясь в класс. Привычная суета вернулась вместе с жарой. Алья, закидывая рюкзак на плечо, оглянулась: — Сегодня вечером мы вам напишем. Не игнорьте! Хоть пару мемов отправьте, а то я начну думать, что вас заменили клонами.

***

Последний звонок пронзительно прорезал воздух, мгновенно освобождая учеников из плена понедельничной рутины. В коридоре поднялся привычный гул голосов, скрипов стульев и глухих хлопков учебников, отправленных в рюкзаки без особого энтузиазма. — У тебя ещё остались силы куда-то идти после этого ада? — зевнула Алья, захлопнув тетрадь. — Только если куда-то, где подают кофе ведрами, — буркнул Нино, подмигнув Адриану. — Я голосую за парк, — предложила Алья. — Немного зелени и мы снова будем похожи на людей. — Удачи там, сладкая парочка, — сказал Адриан с лёгкой усмешкой, застёгивая рюкзак. Маринетт стояла чуть поодаль, пытаясь не смотреть на него слишком откровенно, и не слушать слишком внимательно. Не то чтобы у неё получалось. Они вышли из здания. Толпа учеников растеклась по школьному двору, разноцветная, говорливая, как горсть конфет, рассыпанная по асфальту. Солнце стояло высоко, припекая так, будто Париж сам стал раскалённым фонарём. Адриан остановился у ворот, склонившись над телефоном. Его волосы ловили свет, будто впитывали его. Он что-то печатал, сосредоточенно хмуря брови. Маринетт замедлила шаг. Мелькнуло знакомое чувство: лёгкая паника, будто внутренний тормоз схватил за запястье. Но она сделала шаг, потом ещё один — и остановилась рядом, стараясь казаться непринуждённой. — Эм… Ты ждёшь своего водителя? — спросила она, кутаясь в голос, как в шарф. Адриан поднял взгляд, прищурился от солнца. — Да. Горилла сегодня, кажется, решил устроить кругосветное путешествие по парижским пробкам. — Он усмехнулся, но немного устало. Возникла пауза — лёгкая, не напряжённая, но вязкая, как сироп. Маринетт посмотрела на носки своих кед. — Ты сегодня в классе выглядел… ну… очень уставшим, — сказала она мягко. Он вздохнул, отведя взгляд. — Отец в последнее время… — он провёл рукой по затылку. — Словно что-то произошло, но говорить он не собирается. А вместо этого... срывается на мне. Почти каждое утро начинается с новых требований, новых задач. Новых запретов. — Ох... — тихо отозвалась Маринетт. — Это жестоко. — Ну, зато теперь я знаю, как выглядит Париж в четыре утра, — попытался пошутить он. — Спойлер: очень безлюдно. Она усмехнулась, и уголки губ дрогнули. — А тебе вообще всё это… нравится? Я имею в виду — карьера, съёмки, показы, мода... — Иногда, — признался Адриан. — Но чаще... я бы предпочёл просто пойти куда-нибудь с друзьями. Без камер, без расписаний, без взглядов. Просто быть собой. Как обычный человек. Один такой день — вне распорядка, не по указке, не под контролем — приносит больше радости, чем неделя съёмок или модных показов. Потому что он... настоящий. Маринетт вдруг посмотрела на него с такой ясностью, что он почти отшатнулся. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала она почти шёпотом. — Это… как в том фильме. Знаешь, когда ты вроде живёшь, но каждый день — как по шаблону. Всё повторяется. И чем больше ты стараешься выбраться из этой петли, тем больше кажется, что ты просто застрял. Как в Дне сурка. — В чём? — переспросил он с искренним недоумением. — День сурка, — Маринетт моргнула, приподняв брови. — С Биллом Мюрреем. Ты что, не смотрел? Он медленно покачал головой, слегка виновато. — Ты странный, — фыркнула она, но без укола. Мягко, даже почти с улыбкой. — Это же классика. Её, по-моему, включают на каждом новогоднем марафоне. Он пожал плечами с лёгкой виноватостью, но ничего не ответил. Маринетт на секунду замолчала — и вдруг поймала себя на мысли: может, он и правда никогда не смотрел такие фильмы. Вряд ли у него в детстве было много вечеров перед телевизором с какао и пледом. Скорее всего, его дни даже дома были расписаны по минутам. Мысль пронзила её неожиданной грустью. — У тебя, наверное, и не было шанса просто сидеть и смотреть телевизор, да? — тихо спросила она, уже без улыбки. — Почти не было. С тех пор как мама… В общем у нас дома телевизор включали только для новостей… и то без звука. Он чуть вздохнул, опуская взгляд. — А вообще, про то что ты сказала… Я всегда думал, что у тебя... ну, более простая жизнь. — Ну, да... можно и так сказать, — торопливо проговорила она, чувствуя, как сердце грохочет слишком громко. Глупо. Слишком прямо. Слишком рискованно. Отвлечься. Думай. Быстро. И в голову, как это часто случалось, пришёл он. Другой блондин с вечно лукавой ухмылкой. Маринетт нащупала в сумке вчерашнюю обёртку — Bonnat Chuao, наполовину надломленную. Остаток подарка от Кота Нуара. Достала её и зачем-то уставилась, как на спасательный круг. — Bonnat Chuao? — Адриан заметил. — У тебя хороший вкус. Её днём с огнём не сыщешь. — Правда? Не знала. — Ты странная, — сказал он, улыбнувшись с победоносным видом. На этот раз по-настоящему. — Туше, — Она протянула шоколадку, как бы между прочим. — Будешь? — Спасибо, но… отец требует держать форму. Диета, режим, всё такое. — Ты же сам хотел быть обычным человеком, — мягко заметила она и, прежде чем он успел отказаться, отломила дольку и протянула. — Начни с мелочей. Он взял. Почти неловко. — Разок, наверное, можно. Спасибо. Она тоже отломила себе кусочек и съела, глядя на него из-под ресниц. Машина подъехала почти бесшумно. Водитель сидел за рулём, по привычке не выходя. Адриан повернулся к ней. Ветер чуть тронул прядь его волос. — Это, наверное, не моё дело, — сказала она тихо, глядя перед собой. — Но… тебе стоит найти то, что действительно по душе. Он на миг задержался. Глаза его вдруг стали серьёзными. — Возможно… я уже знаю, что это. Спасибо, что скрасила ожидание Гориллы. Он ушёл, оставив после себя лёгкое, сложное, тёплое чувство, как будто день был важным, но непонятно — в чью пользу. И запах шоколада, смешанный с солнцем. Маринетт пошла домой по знакомой улице с пустым взглядом, руки в карманах, плечи чуть опущены. Из её сумки на ходу вынырнула Тикки, лениво потянулась в воздухе, точно после долгого сна, и, взмахнув крошечными лапками, негромко произнесла: — Ну вот, у вас кое-как получился внятный разговор. Ты молодец, Маринетт. Девушка ничего не ответила. Только слабо усмехнулась уголками губ, будто это был не комплимент. — Сама не знаю... — проговорила она вслух. — Как будто что-то изменилось. Может, перегрелась. Она закрыла глаза. Внутри снова и снова всплывало выражение его лица — тот почти детский интерес, лёгкая неуверенность в голосе, когда он что-то спрашивал, и как будто бы... осторожность? Тепло? Страх? Она не могла толком сказать. И не могла понять, почему раньше это сводило её с ума, а теперь... Он мне всё ещё дорог. Я точно могу сказать, что люблю его... но при этом... Бабочек внутри нет. Ни одной. Как бы сильно я ни старалась вернуть то самое чувство, его как будто больше нет. Оно... другое.