Не по правилам

Сказать, что Маринетт была в предвкушении — ничего не сказать. На столе у окна, где обычно громоздились катушки ниток, ткани и полуготовые проекты, теперь всё было аккуратно: красное платье с чёрной отделкой, изящные чёрные туфли на невысоком каблуке. Всё подбиралось тщательно, но без излишеств — просто, стильно, с её собственным узнаваемым вкусом. Она стояла перед зеркалом, закусив губу, и то поднимала, то опускала пряди, пытаясь решить: собрать волосы или оставить распущенными? Глядя на своё отражение, Маринетт вдруг ощутила нарастающее сомнение. Не слишком ли всё это? Не выглядит ли это будто... я слишком заморочилась? Но отвести взгляд было сложно: в зеркале на неё смотрела почти взрослая девушка. Телефон зазвонил. Алья. Маринетт на миг задумалась — брать или нет — и всё же нажала зелёную кнопку. — До сих пор не могу поверить, что Адриан тебя сам пригласил! — голос подруги звучал с восторженным взрывом. — Подруга, да он точно неравнодушен к тебе! — Алья, ну хватит... — пробормотала Маринетт, подходя к кровати и садясь на край. — Он просто хотел избежать неловкости с Хлоей. Это не свидание. — Ага. И за каждый твой чих он беспокоится, как... ну не знаю, как его отец за свои коллекционные часы! — Алья усмехнулась. — Поверь мамочке Алье: с этого всегда всё начинается. Маринетт вздохнула, потянула подушку к себе. — Потому что он внимательный. Но не потому, что... Она не закончила — и не потому, что Алья перебила, а потому что не могла договорить. Боялась сама себя услышать. На том конце воцарилось короткое молчание. Затем Алья сказала тише, мягко: — Я просто не хочу, чтобы ты снова всё себе сломала. Или закрылась. Если тебе нравится быть рядом с ним — позволь себе это. Даже если просто на один вечер. Спустя полчаса Сабин расчёсывала Маринетт, сидящую перед ней на кухонном табурете, медленно, аккуратно, как в детстве. — Чуть-чуть на бок. Вот так… Сабин подошла ближе, взгляд у неё был чуть рассеянный, как у человека, мыслящего наперёд. Потом вдруг коснулась плеча Маринетт, и, чуть сжав его, тихо сказала: — Ты выглядишь… по-настоящему взрослой. Резкий гудок машины у подъезда заставил Маринетт замереть. Она почувствовала, как сердце отозвалось почти болью — будто прыгнуло и не приземлилось. Из окна было видно — подъехал чёрный седан. Водитель, высокий и каменный, остался за рулём. А вот Адриан вышел сам. Он был в сером пиджаке и чёрной рубашке, никаких изысков, но выглядел так, будто сошёл с обложки. Почти сразу поднял взгляд — и увидел её в дверном проёме. Он слегка замер. — Привет, — сказал он, подходя ближе. Голос был чуть хриплым. Том вышел следом, сияя: — Добрый вечер, Адриан. Возьмите круассаны! Они с малиной и миндалём. На дорожку. — Пап, мы ведь всего на пару часов... — Тем более. Он всунул юноше пакет, прежде чем тот успел возразить. Маринетт едва не застонала. Но Адриан не рассмеялся, не отмахнулся. Он посмотрел на пакет — и улыбнулся искренне: — Спасибо, месье Дюпен. Это очень кстати. Они вышли из дома, и Маринетт заметила, как ровно и невозмутимо Адриан открыл дверцу машины, жестом пригласив её внутрь. В нём не было показной галантности — всё происходило естественно, словно так и должно быть. — С-спасибо, — тихо сказала она, опускаясь на сиденье. Когда он сел рядом и дверь за ними мягко захлопнулась, машина тронулась. Несколько секунд они ехали в полной тишине, пока Адриан не опустил взгляд и не потянулся к внутреннему карману пиджака. Оттуда он извлёк узкую коробочку — строгую, обтянутую тканью. Он открыл её и протянул Маринетт. — Вот, как и обещал. Внутри лежали длинные чёрные перчатки. Шёлк матово поблёскивал при свете уличных фонарей за окном. Маринетт взяла их с осторожностью, почти с благоговением. И сразу же, чуть отвернувшись, начала натягивать перчатки, движения стараясь делать уверенно, будто бы в этом не было ничего особенного. — Ты прекрасно выглядишь, — произнёс Адриан, чуть склонив голову набок. Она замерла на мгновение, затем обернулась к нему и неуклюже, но тепло ответила: — Ты тоже. После этого они замолчали. Машина мягко катилась по вечерним улицам Парижа, фары выхватывали из темноты фасады, стволы деревьев, силуэты людей. Адриан смотрел в окно, но мысли были далеко не в том, что мелькало за стеклом. Маринетт и правда удивительный друг, — думал он. Всё происходящее — лёгкое, немного смущающее, но уютное — напоминало ему, как сильно он устал от притворства. От притянутых улыбок, от вечных ожиданий. Он даже не хотел думать, каким был бы этот вечер, если бы рядом с ним сейчас сидела Хлоя. Когда-то он думал, что дружба — вещь скорее теоретическая, но с тех пор, как появился в колледже, многое изменилось. Теперь рядом были те, кто воспринимал его как человека, а не как фамилию. Кто не пытался залезть в его жизнь с ногами, не рассчитывал использовать, не охотился за его фотографиями, пытаясь выстроить новую статью для своей газетёнки. Хотя… Он чуть поморщился, вспомнив недавние заголовки. «Кот Нуар — сертифицированный ловелас?», «Ох, девчонки, бегите от него! Эти зелёные глаза — обман!» СМИ вновь взялись за любимое дело — строить слухи из воздуха. Им не нужны были доказательства, достаточно пары размазанных снимков и шутливого комментария. Адриан мог бы посмеяться, если бы не один нюанс. ЛедиБаг. Он не знал, читает ли она всё это. Не знал, насколько ей вообще небезразлично, что думают о нём. Но сам факт, что она может поверить в этот образ — лёгкомысленного обольстителя в маске — почему-то вызывал в нём глухое раздражение. Даже не на прессу. На самого себя. Он ведь понятия не имел, что делать, если бы действительно нравился девушке. У него не было опыта. Ни в романтике, ни даже в по-настоящему личных разговорах. Это, наверное, и есть единственная константа, — подумал он. Как и её безразличие на все попытки сблизиться. Пока он мысленно кружил в этом молчаливом круге, машина плавно остановилась. За окном высилось здание с подсвеченным фасадом, перед которым суетились организаторы, модели, охрана, репортёры. Внутри — современный минимализм, доведённый до совершенства. Гладкие стеклянные панели, зеркальные поверхности, изящные высокие столики с фуршетом, приглушённая музыка: плавные ритмы электроники переплетались с живым звучанием струн и клавиш. Пахло дорогим парфюмом и свежевыпеченными мини-круассанами. Ассистенты бренда — в чёрных костюмах, с гладкими причёсками и безупречными улыбками — встречали гостей у лифта. Один из них узнал Адриана, и его лицо осветилось светской вежливостью: — Добрый вечер, месье Агрест. Рады вас видеть. Маринетт стояла рядом, почти не дыша. Их взгляды — мимолётные, поверхностные, холодно-вежливые — скользили по ней. Кто-то из гостей явно узнал Адриана и теперь с интересом изучал его спутницу. Она уловила несколько оценивающих взглядов — не грубых, но достаточно красноречивых. Стало неуютно. И в этот момент Адриан чуть склонился и едва заметно положил ладонь ей на спину. Просто, спокойно — как будто невзначай, но достаточно, чтобы Маринетт почувствовала: она здесь не одна. К ним подошёл репортёр — холёный, уверенный, с микрофоном, украшенным логотипом модного телеканала. — Адриан, добрый вечер! — радушно начал он. — Скажите, вы сегодня с… подругой? — Да. Это Маринетт, — с лёгкой улыбкой ответил Адриан. И, прежде чем собеседник успел скривить лицо или сделать замечание, он добавил, чуть твёрже: — Моя одноклассница. Журналист кивнул, с профессиональной скоростью переключаясь: — Как вы оцениваете сегодняшнюю коллекцию? Чего нам ждать? — Коллекция вдохновлена контрастом… — начал Адриан с идеально отточенной интонацией, но голос его звучал так, будто он сам еле вспоминает о чем говорит. — …тьмы и света. Метафорой поиска себя… в отражениях. Пока он говорил, в объективах камер вспыхивали огни. Щелчок. Щелчок. Один из фотографов сделал снимок как раз в тот момент, когда Маринетт стояла рядом с ним — её слегка напряжённый профиль, его спокойная поза. Она почувствовала, как холодок пробежал по спине. Её только что сфотографировали… вместе с Адрианом. — Адриан! — позвал кто-то из гостей — подтянутый мужчина в очках, с лёгкой сединой в висках. — Всё тот же безупречный стиль. Габриэль может гордиться. Они обменялись рукопожатием. Затем взгляд мужчины скользнул к Маринетт: — А это? — Маринетт, — представил её Адриан. — Очень хороший друг. — Приятно познакомиться. Платье — изумительно. Чей это бренд? Маринетт сглотнула, растерянно отвела взгляд. — Э… Ну… нчией. То есть… — Она сама его сшила, — спокойно сказал Адриан. — Маринетт — начинающий дизайнер. Гость удивлённо вскинул брови, затем одобрительно кивнул: — Что ж, с таким вкусом вам определённо есть куда расти. Это редкость — виденье, стиль и смелость в одном человеке. Маринетт пробормотала "спасибо", чувствуя, как внутри разливается одновременно неловкость и тихая гордость. И именно в этот момент, как будто подгадав, Хлоя появилась в её поле зрения. В другом конце зала, у одного из зеркальных столиков, в окружении сотрудников PR-отдела, она стояла, скрестив руки, и что-то лениво слушала, бросая на окружающих оценивающие взгляды. Маринетт мельком задержала взгляд, но пока не придала этому значения. Свет внезапно погас, и музыка изменилась — в ней появились резкие, напряжённые ноты, будто открывался занавес тайны. Публика затихла. На подиум выходили модели: образы один сложнее другого, наполненные масками, геометрией, тяжёлым светом и глянцевыми текстурами. Это было почти театром, и Маринетт не могла отвести глаз. — Тебе не нравится? — шепнула она, заметив, как напрягся рядом сидящий Адриан. Он покачал головой: — Это красиво. Просто… не моё. — Если хочешь, можем отойти подальше… — Нет-нет, — он выпрямился. — Мне тут весь вечер лицом светить. Продержусь. Он натянуто улыбнулся и добавил: — Выживу ли я до конца этого ада? Подскажите, мадемуазель эксперт. Маринетт едва улыбнулась: — Надеюсь? — Не-а, не выживу, — фальшиво трагичным шёпотом сказал он. — Но меня воскресит желание добраться домой и съесть те круассаны, что дал мне твой отец. — Не напоминай… — она вспыхнула, пряча лицо ладонями. — Мне всё ещё стыдно… — А зря, — мягко сказал Адриан. — У тебя замечательный, заботливый отец. К тому же, выпечка у него и вправду лучшая в городе. Если бы мой отец хоть чуточку был... Он замолчал, фраза повисла в воздухе. Больше он ничего не добавил, но Маринетт и не нужно было — всё уже было сказано. Сцена затихла, музыка сменилась на почти неземную. И тогда появилась она — главная модель показа. Платье, созданное лично Габриэлем Агрестом, переливалось в световых лучах, как живое. Прозрачная ткань, словно туман, обтягивала фигуру, а вышитые серебром элементы будто парили на теле. В некоторых местах сияли тонкие нити света — эффект призрачного силуэта был доведён до предела. Публика замерла. Аплодисменты не начались сразу — будто люди забыли, как дышать. Маринетт почувствовала, как по коже пробежали мурашки. — Тут целая кладезь идей для твоего конкурса, — склонившись к ней, прошептал Адриан. — Дерзай. Она не ответила. Просто кивнула, не отводя взгляда от подиума. Когда свет на подиуме погас, а аплодисменты постепенно сошли на нет, в павильоне наступило приятное затишье. Мягкие декоративные огни загорелись под самым куполом стеклянной крыши, как звёзды над Парижем. Электронные ритмы уступили место живому джазу, и публика — расшевелённая зрелищем и гламуром — начала медленно стекаться к фуршету. Адриан склонился к Маринетт, на ходу проверяя входящее сообщение на телефоне. — Прости, мне нужно подойти к дизайнерам. Пара снимков для прессы и я вернусь, хорошо? — сказал он мягко. — Конечно, — кивнула Маринетт. — Не спеши. Он задержался на секунду, будто хотел что-то добавить, но в последний момент только улыбнулся и исчез в толпе. Маринетт осталась одна у столика с канапе. Взяла бокал сока и сделала глоток, хотя не чувствовала жажды. Взгляд скользил по подносам с закусками, но мысли были далеко — где-то между сияющим подиумом и тем выражением, с которым Адриан смотрел на неё чуть ранее. Она поймала своё отражение в стеклянной панели. И вместе с ним — чужое, приближающееся: золотые локоны, надменная осанка, хрустальный бокал в руке. Красное вино. Хлоя. Интересно, кто ей вообще разрешил пить это здесь в её-то возрасте? — мысленно нахмурилась Маринетт. — Я думала, ты умеешь держаться подальше от того, что тебе не принадлежит, — произнесла Хлоя, склоняя голову с ядовитой улыбкой. Маринетт не отвела взгляда. — А я думала, ты научишься следить за языком после вчерашнего. В уголках губ Хлои дрогнула усмешка. — Ой-ой-ой, однажды зубки прорезались — и уже строишь из себя невесть что? — Я ничего из себя не строю. Меня пригласили — я пришла. Что сложного в этой мысли? — А ты уверена, что он не перепутал тебя с кем-то из персонала? Маринетт не успела ответить. Хлоя сделала движение рукой, якобы жестом подчеркивая свою последнюю реплику, и в этот момент бокал выскользнул — слишком легко, слишком точно. Красное вино хлынуло по ткани платья, оставляя густое пятно, как кровоподтёк на шелке. — О боже! — громко вскинула брови Хлоя. — Прости! Это, наверное, ты задела мой локоть? А затем, чуть тише, с ядом в голосе: — Как раз под цвет твоего платья, да? Маринетт застыла. Губы дрогнули, но она не проронила ни звука. Плечи выпрямились. Лицо словно окаменело, только в уголках глаз блеснули слёзы, предательски поблескивающие в свете ламп. Сжав пальцы в кулак, она повернулась и зашагала прочь, направляясь к туалетам, не доверяя себе вымолвить ни слова. — Маринетт? — окликнул её знакомый голос. Она подняла голову. Перед ней стоял Адриан. Его глаза мгновенно заметили тёмное пятно на её платье и дрожащие губы. — Это... прости, — выдавила она, стараясь не заплакать на людях, и поспешила дальше. Адриан повернулся вслед. Его взгляд метнулся к фуршету, где стояла Хлоя с пустым бокалом, криво усмехаясь кому-то в стороне. Он всё понял. За несколько быстрых шагов он оказался рядом с ней, крепко взял за локоть и увёл в сторону, за ближайшую колонну. Без слов. Без церемоний. Туда почти не проникал мягкий свет декоративных ламп, и звуки джазового аккомпанемента сливались с голосами гостей в глухой, рассеянный фон — как будто всё происходило в другом, далёком мире. Здесь же царила относительная тишина. — Это даже не низко, — сказал Адриан, голос сдавленный, глухой, как раскат грома перед бурей. — Это... гнусно, Хлоя. Она попыталась улыбнуться. Неловко, дерзко, как делала всегда, когда пыталась обернуть ситуацию в свою пользу. — Ты же не всерьёз думаешь, что я... Она сама налетела, я— — Замолчи, — резко перебил он. Голос сорвался на окрик. — Просто заткнись. Не смей снова врать. Ты же даже не стараешься. Всю жизнь — одно и то же. Хлоя выпрямилась, приподняла подбородок, но Адриан уже не видел перед собой ту девушку, с которой когда-то делил детские деньки. Он смотрел сквозь неё, как сквозь витрину, где ничего не было, кроме отголосков ложной важности. Он больше не сдерживал себя. Уже не думал о том, как выглядит, кто может услышать, что подумают потом. Ему было плевать. В эти минуты он чувствовал себя не Адрианом — а Котом. Тем, кто говорит всё, что взбредёт в голову, не думая о последствиях. — Это всегда ты, — голос его с каждой фразой становился всё насыщеннее, плотнее, будто вырывался из глубины самого сердца. — Ты — та, кто смеётся над чужой болью. Кто раздаёт подлость, как сувениры, просто потому, что не умеет ничего другого. Кто копит яд — и потом плюёт им в лицо первым, кто осмелится улыбнуться без тебя рядом. Он сделал шаг ближе. Хлоя, несмотря на браваду, отпрянула еле заметно. Адриан понизил голос до ледяного шепота — в нём не было угрозы. — Знаешь, в чём твоя настоящая трагедия? Не в том, что ты избалованная. Не в злости. А в пустоте. Ты — как заброшенный дом. Там эхо ходит по комнатам. Там сыро и темно. И ты живёшь в этом доме. Добровольно. Как будто тебя это устраивает. Он сглотнул. В висках стучало. — Ты всю жизнь считала, что всё вокруг — твоя сцена. Что люди — декорации. Что тебе должны за то, что ты есть. Но правда в том, что ты не интересна никому. Ни как человек, ни как друг, ни как соперница. Тебя либо жалеют, либо избегают. Всё. Он резко выдохнул. — А Маринетт... у неё есть сердце. Она — человек. Настоящий. А ты — просто блестящая обёртка с пустотой внутри. Фальшивка. Он замолчал на миг, а потом добавил, уже тише, с глухим надломом: — Стыдно, Хлоя. Стыдно, что я когда-то звал тебя другом. Что защищал тебя перед другими. Что верил в тебя. А теперь я просто... презираю. Она стояла, словно прибитая к полу. Губы дрожали, но слова не шли. Только глаза — в них было что-то непереносимо человеческое. Хрупкое. Оголённое. — Что, правда обидно, когда с тобой делают то, что ты годами делала с другими? — бросил Адриан, и в его голосе не осталось ни тени сочувствия. Слёзы, которые она так отчаянно удерживала, всё же прорвались. Тихо, предательски. Не театрально, не напоказ — по-настоящему. Он больше ничего не сказал. Развернулся и ушёл, не обернувшись. Оставив её стоять там — одну, в полутени, среди звуков чужого праздника.

***

В женской уборной царила тусклая полутьма — мягкий свет с потолка отбрасывал на кафель золотистые отсветы. За толстыми дверями всё ещё звучала музыка, но теперь она казалась далёкой, словно исходила не из зала, а из другого мира. Гомон голосов растворялся в приглушённом фоне, будто вычеркнутый из реальности. Маринетт стояла перед зеркалом, сгорбившись, сжимая в ладонях мокрое бумажное полотенце. Пятно на платье — густое, тёмное, с неровными краями — расплылось, уродуя мягкую ткань. Она яростно оттирала его, снова и снова, но пятно не исчезало. И каждый жест только сильнее разбрызгивал бессилие. Руки дрожали. Глаза налились краснотой, но слёз уже не было — всё выгорело изнутри. — Ну почему всё пошло так… — выдохнула она, почти беззвучно. — Почему всё вечно портится… Она замерла. Бумажное полотенце с хрустом скомкалось в пальцах. — Убью, — выдох. — Убью. Убью. Сумочка на краю раковины пошевелилась. Из её приоткрытого клапана осторожно выглянула Тикки. Её глаза сияли тревогой, словно та не смела поверить, что мир снова оказался несправедлив к Маринетт. — Маринетт… Всё будет хорошо. Завтра будет новый день и… и… Но Маринетт её почти не слышала. Внутри уже звучал другой голос — сильный, уверенный, яростный. Голос ЛедиБаг. Если бы она была здесь — по-настоящему здесь — от Хлои не осталось бы и мокрого места. Не осталось бы наглой усмешки, фальшивой невинности, разрушенных вечеров и клейма стыда на груди. Но ЛедиБаг осталась где-то в тени, как недостижимая идеальная версия самой себя. А в зеркале — всего лишь Маринетт. Растерянная, униженная, с испорченным платьем и ещё более испорченным вечером. За дверью раздался голос — с хрипотцой, дрожью, тревогой, срывающийся от слишком сильных эмоций: — Маринетт? Ты там?.. Всё в порядке? Она судорожно вытерла влажное пятно последним бумажным полотенцем. Понятно было, что толку от этого нет — ткань всё ещё темнела. Но отступать было некуда. Маринетт глубоко вдохнула, расправила плечи и открыла дверь. И тут же чуть не столкнулась с ним. Адриан стоял вплотную, как будто собирался войти. Он отшатнулся едва заметно, глаза метнулись к её лицу, затем — вниз, к испорченному платью. — Мне… не стоило сюда приходить, — выдохнула Маринетт, пытаясь отвернуться. Голос был сдавленным, почти жалобным. — Зачем я вообще… Всё было ошибкой. — Нет, — резко сказал Адриан. В его голосе — столько боли, сколько она не слышала даже тогда, когда он говорил о матери. — Это я ошибся. Это всё из-за меня. Хлоя… она сделала это из-за меня… Он замолчал, опустив голову, словно проглатывая острые слова, которые не хотелось признавать. — И сейчас я, наверное, только всё усугубил. Маринетт подняла глаза. И впервые за весь вечер не увидела в нём безупречного Адриана — только человека, тоже теряющего равновесие. — Нет, — мягко, но с упрямством в голосе. — Ты тут точно не виноват. Она бы нашла повод. Даже если бы я просто… ну знаешь, продолжала существовать, Хлоя всё равно бы нашла способ меня достать. Она помолчала, чуть улыбнулась, будто в знак примирения с реальностью. — Ты не сделал ничего плохого. Ни тогда. Ни сейчас. Адриан смотрел на неё — долго, будто пытался разглядеть что-то важное в этих простых словах. Что-то, что могло бы удержать хрупкий баланс между болью и облегчением. И вдруг — грохот. Будто по тонкой оболочке вечера ударили кулаком. Что-то хрустнуло. В ту же секунду зал наполнился криком: острым, надрывным, человеческим. Свет задрожал, мигнул — и будто потускнел. Паника разрасталась волной: люди оборачивались, отшатывались, в испуге пятясь назад. Кто-то уже бежал к выходу, другие — замерли в нерешительности. В центре зала, на развороченном стеклянном подиуме, стояла она. Когда-то — Хлоя Буржуа. Теперь — что-то совсем иное. Чёрно-золотая маска покрывала половину её лица, изломанная, как паутина трещин, обрамлённая острыми углами. Из-за спины поднимались крылья — не настоящие, но сделанные из жесткого, как кость, стекла: растресканные, угрожающие. Плащ струился за ней, будто сотканный из дыма и чёрного бархата. Глаза светились ядовито-зелёным. А голос, когда она заговорила, резанул по воздуху, как звон натянутой струны: — Все вы... Лжецы. Никто не заслуживает доверия. В её руке сверкнуло оружие — скипетр, увенчанный треугольным клинком, от которого расходились световые волны, перекрученные, искажённые, как морская зыбь под кислотным дождём. Первая вспышка — и охранник, стоявший у лестницы, изогнулся, будто в судороге. А потом — со звериной яростью бросился на ни в чём не повинного дизайнера. Вторая волна — и одна из гостьей, элегантная дама в серебристом платье, внезапно рванулась к своей подруге с лицом, полным ненависти. Паника стала тотальной. Люди кричали, отталкивали друг друга, сталкивались, спотыкались — будто зал вдруг стал ловушкой. — Быстро. Сюда! — Адриан резко схватил Маринетт за запястье и втянул в боковой коридор. Их скрыла тень стены, отрезав от происходящего лишь на мгновение. Он говорил быстро, но ровно, с горячей настойчивостью: — Слушай внимательно. Беги вниз, по лестнице. Служебный выход — в конце коридора. Иди одна. Держись подальше от всех. Она будет охотиться за тобой. — он не добавил: и за мной тоже. Потому что это ничего бы не изменило. Маринетт смотрела на него с расширенными от шока глазами, дыхание сбивалось. — За мной? Я не могу… Всмысле... Я не оставлю тебя одного! Адриан вскинул взгляд. В нём — угасающий контроль. Гнев. И беспокойство. — Не спорь, — резко перебил он. — Сейчас не время. Я отвлеку её. А ты — скройся. Пожалуйста. На секунду воцарилось молчание. Где-то совсем рядом стекло осыпалось на пол, зазвенев, как кулон разбитого вечера. Маринетт смотрела на него, будто видела в последний раз. И вдруг — короткий, решительный кивок. Ведь это идеальный шанс перевоплотиться. Она развернулась и побежала по коридору. Адриан обернулся. Толпа уже расступалась цепочкой несогласованных движений. Акуманизированная Хлоя стояла у середины лестницы и пристально смотрела в сторону, где только что исчезла Маринетт. Он вышел из тени. — Ну что, королева самолюбия, — произнёс он с горечью, но голос уже начинал приобретать ту бархатную наглость, что принадлежала не Адриану, а Коту. — Неужели твоё эго не выдержало, что кто-то смотрит не на тебя? Хлоя медленно повернула голову. И улыбнулась. Улыбка вышла ледяной. — Ты сам выбрал сторону, — прошипела она. — Теперь не жалуйся, что оказался в прицеле. Но он уже прыгнул вперёд — в самую гущу паники. Нужно было лишь немного времени. Немного… пока где-то далеко в коридорах раздавался шёпот: — Тикки, пятна! Когда она вернулась в главный зал — Адриана нигде не было видно. На сцене, чуть приподнявшись над полом, будто позировала перед несуществующей публикой, парила акуманизированная Хлоя. Её платье, и без того кричаще вызывающее, теперь переливалось ядовито-золотыми всполохами. Каждый, кто попадал под влияние Хлои начинал смотреть на ближнего с опаской. Недоверием. Злобой. Маринетт стиснула зубы. Адриан наверняка скрылся — он умный. Осторожный. Она не могла допустить, чтобы он оказался под ударом, особенно после всего, что случилось. Значит, сейчас — только она и Хлоя. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Хлоя повернулась к ней — глаза горели жидким золотом, губы растянулись в ухмылке. И в этот момент, из-за занавеса, из темноты, вышел Кот Нуар. Маринетт вздрогнула. Он шёл медленно, почти лениво. Посох в руке, шаги нечёткие, будто ноги ему не слушались. Его лицо оставалось в тени, но когда он подошёл ближе, ЛедиБаг заметила — он не улыбался. Не пошутил. Не произнёс ни единой реплики. А главное — глаза. Они были... чужими. Тёмными, как затянутое грозой небо. Она сделала вид, что ничего не заметила. Не сейчас. Сейчас — Хлоя. ЛедиБаг рванулась вперёд, её йо-йо просвистело в воздухе. Она атаковала Хлою с отчаянной яростью, которую с трудом сдерживала до этого вечера. Каждый удар был точен, выверен и, что хуже всего, — заряжен эмоциями. Разочарование. Гнев. Боль. Хлоя отбивалась, изредка выпуская вспышки света, но с каждой минутой теряла преимущество. — Жалкая, как всегда, — процедила она, отлетая к колонне. — Даже в гневе ты — не королева, а максимум — яркая букашка. ЛедиБаг уже подняла йо-йо, чтобы добить её и покончить с этим — до того, как гнев окончательно затмит здравый смысл. Но она вовремя спохватилась: нужно найти источник акумы. И в этот миг — удар. Сначала она ощутила, как её шею что-то обвивает. Твёрдое. Холодное. Посох.Он прижался к коже под маской, и воздух тут же стал редким. — П-предательница… — раздался хрип у самого её уха. — Ты всё разрушила… У неё не было и секунды на раздумья. Голос был знакомым, но искажённым, словно застрявшим между сном и кошмаром. Она рванулась, хватаясь за посох: — Что за чёрт!? Кот, ты с ума сошёл? Это уже не смешно! Ответа не последовало. Только усилившееся давление. Её дыхание стало рваным. Кот держал посох обеими руками, словно решив задушить её. Она поняла: один из лучей Хлои попал в него. И теперь он — её марионетка. Со сцены донёсся смех. Смех Хлои. Она будто разговаривала с кем-то ещё. — Вот это шоу! — захохотала она. — О нет, Бражник, ты и правда думал, что я тебе подчинюсь? Камни подождут! Сейчас я наиграюсь с ними... После мой Адрианчик подправит макияж своей куколке Дюпен-Чен. А потом, может быть… может быть, ты и получишь свои игрушки. Посох выскользнул из её горла с резким звоном — ЛедиБаг резко дёрнулась, рванула себя вперёд, сделала шаг в сторону, и в тот же миг, как Кот попытался снова обвить её, развернулась и метнула его через плечо. Он глухо шмякнулся об пол, но тут же вскочил, как на пружинах. — Ты всё скрываешь… — прохрипел он, его голос дрожал, как натянутая струна. — Никогда ничего не говоришь… Даже мне… Он шагал к ней с выверенной неестественностью, будто движениями управляла чужая воля. ЛедиБаг отступала. Сердце билось с такой силой, что каждый удар отдавался в ушах. — Ты же не доверяешь никому… Сколько раз я тянулся к тебе… пытался быть рядом… а ты всё глядишь куда-то поверх меня. Ждёшь своего принца на белом коне… достойного великой, непогрешимой ЛедиБаг… ЛедиБаг застыла, потрясённая. Внутри всё охладело. Он говорил с ней, как будто действительно верил в это. Словно на поверхности его сознания всплыли самые тёмные страхи, приправленные ядом искажения. И сейчас этот яд говорил его голосом. — Кот… Ты бредишь под её влиянием, — прошептала она, отступая. — Это не ты… ты бы никогда… Но он не слушал. Только смотрел. Так, будто в её лице видел предательство, угрозу и — что хуже всего — равнодушие. Он бросился вперёд, и она снова отступила, уклоняясь, скользя по залу, где хрустели под ногами стеклянные осколки. — Очнись, Кот! Это она, не ты! Ты боролся с этим раньше — ты справишься! Уклонившись от очередного удара, она мрачно пробормотала: — И почему Клыка нет именно сейчас… — Вот! Сама призналась! Для великой Ледибаг я — запасной вариант! Ты всегда ждала кого-то другого, чтобы выкинуть меня! Она оступилась. Слишком поздно поняла, что за ней нет больше пространства. Кот навалился всем телом, сбивая её с ног. Удар о пол вышел резким — в спину будто врезался каменный блок, холод от поверхности пробрал сквозь костюм. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, а его вес прижал так, что не оставалось ни миллиметра свободы. Его колени упирались в бока, руки сжимали её запястья, вжимая их в пол. Она чувствовала его дыхание — короткое, рваное, горячее, обжигающее кожу под маской. В его глазах металась буря: то звериная ярость, от которой холодок бежал по позвоночнику, то что-то, похожее на безысходность, почти детское отчаяние. Но ни капли узнавания. Как будто в этих глазах она — чужая. Он занёс руку. Когти блеснули в свете прожекторов, как осколки чёрного стекла. Движение было быстрым, выверенным — и в этот миг весь мир, казалось, задержал дыхание. Остались только они и этот замах. Маринетт смотрела прямо в его глаза. И вдруг — ни страха, ни паники. Только усталость. Глубокая, до костей, опустошающая усталость. Та, что тянется неделями боёв, недосыпа, постоянных решений на грани. Мелькнуло воспоминание: ещё вчера он в очередной раз толкнул её в сторону, спасая от атаки очередного акуманизированного. Сколько раз было то же самое. Сколько раз он вставал между ней и очередной раной после боя. Слова вырвались сами, тихо, с хрипотцой, как нечто очевидное, как признание, которое невозможно удержать: — Ты всю жизнь прикрывал мне спину… и я умерла бы за тебя, идиот… — она сглотнула, но взгляд не отвела. — А ты… даже не узнаёшь меня?.. На мгновение его лицо перестало быть человеческим: резкий перекос, дернувшиеся брови, тень, легшая на черты. Она почувствовала, как хватка на запястьях стала болезненной. И вдруг — дрожь. Сначала едва заметная, как от холода, но с каждой секундой сильнее. Рука с когтями замерла в воздухе, мышцы на предплечьях напряглись, будто он держал в них чудовищный груз. Казалось, он борется с кем-то внутри, пытаясь вырвать контроль обратно. Он зажмурился. Сквозь стиснутые зубы, с усилием, которое рвало голос, прорвался хрип: — Разберись… с ней… пока я… пока ещё могу… держаться… Каждое слово он словно выдавливал из себя, цепляясь за последние секунды, прежде чем чужая воля снова сомкнётся на нём, как кандалы. Она не колебалась. Рывок — и она вывернулась из-под него, вскочив, как натянутая пружина. Йо-йо взвилось в воздух, точно пущенное гневом. Она помнила — кольцо на пальце Хлои, искажённое, чужое. Удар. Искра. Вспышка. Раздался треск — и воздух очистился. Акума, трепещущая, белая, вспорхнула над остатками кольца. ЛедиБаг поймала её, очищая, и привычный красный свет исцеления растёкся по залу, заливая его теплым сиянием. Всё разрушенное восстановилось — цветы вновь наполнили вазы, стеклянные стены поднялись, как вода. Хлоя, уже без маски, в изорванном платье, без сознания, осела на колени. Но Маринетт её не заметила. Всё её внимание было направлено на него. Он лежал на спине, грудь тяжело вздымалась, лоб блестел от пота. Вся его фигура будто обмякла. Когти втянуты, маска сползла с одной стороны. Он выглядел так, словно только что вырвался из пылающего ада. ЛедиБаг подошла, опустилась рядом, осторожно коснулась его плеча. Кот резко вздрогнул, отшатнулся, глухо выкрикнув: — Не трогай меня! Она посмотрела на него — без злости. Без страха. — Всё хорошо, — тихо сказала она. — Всё закончилось. Он закрыл лицо рукой, дыхание сбилось: — Я… я не хотел… Это не я… Черт, я не… И тогда она просто обняла его. Сначала потому что знала — он нуждался в этом. А потом потому что поняла — она тоже. Слёзы, невидимые миру, стекали ей на щёку. Она прижалась к нему крепко, почти судорожно. — Ты отлично справился, котёнок… — прошептала она, как колыбельную. — Ты не сделал ничего плохого…