Neuling

Когда под натиском старых стен я начал ощущать необъяснимую мне тревогу, Йозеф предложил прогуляться. Видимо, и на него эта комната действовала угнетающе. Я согласился почти сразу, помедлив только из-за отголосков боли в животе. Правда, мысль, что уличный холодный воздух окончательно приведет меня в чувства, позволила мне согласиться на непривычное Йозефу предложение. — Ты хоть идти можешь? — вовремя спохватился он, когда я поднялся на ноги. — Да вроде бы. Не волнуйся, как-нибудь доползу, — улыбнулся я, но он, кажется, юмора не оценил. — Очень смешно, — недовольно закатил глаза он и встал следом за мной. Я хотел было ответить, но он намеренно быстро двинулся к началу класса, где я оставил свою сумку, без слов показывая, что я должен молчать. Все это время на каждом шагу он заметно хромал. Я все хотел спросить об этом, нагло вторгнуться в его личное пространство, но в последний момент сдержался. Быть может, это просто не мое дело. Если это было что-то важное, он наверняка расскажет позже, когда поймет, что мне можно доверять. Если, конечно, я не испорчу все своей тупостью, что было вполне возможно. — У тебя такая легкая сумка, — донеслось до меня с того конца класса. — Легкая? — как-то недоуменно переспросил я. — Не знаю. Но в отличие от твоей, в которой целый набор для выживания, в моей только самое нужное. — Как будто у меня не самое нужное, — оскорбленно фыркнул он, закинув мою сумку себе на плечо. — Я понесу ее, расслабься. — Да я вроде сам в состоянии... Он не стал скрывать искренней усмешки с моих слов, когда подходил ближе, забирая с собой еще и собственный кладезь "полезных", как он сказал, вещей. Я не успел возразить, потому как Йозеф опередил меня задолго до того, как я попытался произнести хоть слово. Небрежно бросив мне "да ты едва можешь на ногах стоять", он пошел обратно к двери, оставляя меня в растерянности моргать и задаваться вопросом, как этот низкорослый мальчишка умудрялся нести на своих плечах удвоенную тяжесть. — Чего застыл? — спросил он у самого выхода из класса, и я на негнущихся ногах не спеша двинулся к нему, внезапно пожалев, что согласился на его идею. Живот вновь начал болеть, напоминая мне о раннем ударе. На мое счастье, конечно, боль была не такой сильной, но я все же думал, что вряд ли дойду хотя бы до первой попавшейся скамейки. Йозефу о своем состоянии я не сказал. Это было бы крайне глупо, ведь он наверняка видел по моему лицу и скованным действиям, что мне явно нехорошо. Мы шли молча, но эта тишина между нами не была угнетающе неприятной. Я бы назвал ее в какой-то степени даже комфортной и необходимой. В конце концов, как я успел прикинуть, характер Йозефа не включал в себя бесконечно длинные разговоры на самые различные темы, а я не мог одновременно говорить и подавлять эту боль внутри себя. На улице спустя какое-то время мне действительно полегчало, хотя я все еще плелся даже медленнее, чем человек на костылях. Новый друг, к счастью, мое состояние понимал и сам шел неторопливо, иногда даже намеренно замедляясь, если по привычке набирал стандартную для себя скорость. Я все еще не понимал, почему этот хромой человечек со своей особенностью шел в обычное время быстрее, чем я мог себе представить? Словно бы его хромота совсем не беспокоила его, либо же он просто научился с нею жить. В любом случае, я обязательно получу ответы на все свои вопросы, но явно не сейчас. Когда мы дошли до старого парка, через который я обычно ходил домой, я попросил Йозефа остановиться. Молча пожав плечами, он поставил обе сумки на ближайшую скамейку, сел сам и дождался, когда я устало плюхнусь рядом. Он все еще молчал, когда я, прислонившись к холодной спинке скамейки, постепенно приходил в себя. Боль в животе понемногу уходила, и я мог, наконец, хоть на чуть-чуть почувствовать себя в порядке. — Тебе не тяжело было? — спросил я позже, как только мне стало легче. — Прекрати волноваться из-за каких-то пустяков. Тебе сейчас нужно думать в первую очередь о себе, — произнес он сдержанно, направляя взгляд куда-то вдаль, на кроны высоких деревьев. — Ты мой друг. Да и я сам в состоянии решать о ком мне нужно думать, — чересчур резко ответил я, не подумав о словах. Он молча смерил меня сердитым взглядом всего на секунду, но в конечном счете ничего не сказал, продолжив рассматривать деревья. Правда теперь он делал это без особого интереса, как было раньше. Я тут же ощутил себя виноватым, уже в который раз не сумев сдержать себя в руках. Не знаю, почему он не ушел прямо сейчас, а оставался сидеть рядом. Но мимолетная мысль, что еще не все так плохо, дала мне надежду на то, что этот необычный мальчишка, может, не стал бы из-за подобного прощаться со мной навсегда. — Йозеф? Прости, я не хотел вот так резко... Я просто... Ну... — Помолчи, — отмахнулся он, но в голосе его я не услышал ненависти или раздражения, что не могло меня не порадовать. — Тебе, видимо, этот придурок последние мозги отбил, если они вообще у тебя были. Я неуверенно улыбнулся этой слегка оскорбительной шутке. Но все же я ее заслужил. Сейчас я был готов чуть ли не на все, лишь бы услышать, что он на меня больше не сердится. И судя по его расслабленному взгляду, который он обратил ко мне минутой позже, злости в его сердце больше не осталось... Счет времени я потерял. Не знаю, прошел ли час, тридцать минут или всего десять. Скрытый от чужих любопытных взглядов, я чувствовал себя в безопасности почти так же, как если бы находился в своем любимом пустующем кабинете. Ноющий ранее живот, наконец, оставил меня в покое, и теперь я чувствовал лишь быстро поглощающую меня усталость. Йозеф молчал рядом, держа в зубах очередную сигарету. Видимо, последнюю, ведь этот момент он растягивал, как мог. Я не стал говорить о том, насколько противным мне кажется этот едкий дым, насколько мне бы хотелось не ощущать его. Но Йозеф находил в нем какое-то свое особенное утешение. Сказать ему о своем дискомфорте я не посмел. Все же после всех сегодняшних событий он заслуживал возможности расслабиться так, как он хотел. Но если не обращать внимания на сигаретный дым у меня еще как-то получалось, то игнорировать бесконечный поток внутренних вопросов по поводу личности этого странного мальчишки было нереально трудно. Я даже не следил за тем, как долго я нервно дергал ногой и сжимал в слегка замерзших от холодного осеннего ветра пальцах край своего тонкого пальто. Йозеф заметил мою нервозность, только когда бросал окурок на слегка запыленный временем асфальт. Он с недоумением оглядел меня с ног до головы так, словно бы я был главной загадкой человечества, а после, слегка усмехнувшись моему виду, новый друг обратился ко мне. — Ты чего? Как напружиненный.. Сказать что-то хотел? Я смутился, попытался даже расслабиться. Но пальцы, все еще крепко сжимающие край пальто, начисто выдавали остатки моего волнения. — Нет. Скорее, спросить, — с заметным стеснением ответил я, успев несколько раз подумать о том, стоит ли мне вообще пытаться что-то спрашивать. — Если там бестактные вопросы о том кто я, что с моей ногой и прочее — можешь даже не начинать, — с улыбкой покачал головой Йозеф. Его тон и жест были крайне спокойными, безобидными, но я отчего-то разглядел в них насмешку, ощутив, как мне сделалось не по себе. Черт его знает, почему я отреагировал настолько банально и сентиментально, хотя я не хотел прослыть в его глазах обиженным нытиком. С большим трудом подавив в себе разочарование и печаль, я натянуто улыбнулся, заглядывая в темные глаза этого парнишки. К моему счастью, он не придал особого значения моим эмоциям, а потому не стал разбираться что со мной и отчего эта улыбка мало походит на искреннюю. — Знаешь... — внезапно начал он, откинувшись на спинку резной скамейки. — Я ведь после того разговора действительно не ходил в твой кабинет, — он сделал особый акцент на предпоследнем слове, саркастично улыбнувшись. — Перестань. Ты прав, и он вовсе не мой, — нахмурился я, наконец оставив в покое собственное пальто. — Какой ты скучный, — Йозеф наигранно закатил глаза, убирая в карманы потертых брюк замерзшие руки. — Тебе бы шутки научиться понимать. — Уж как-нибудь сам разберусь, — буркнул я, на что он вновь расплылся в молчаливой лукавой улыбке. Больше он ничего не сказал, да и я не хотел. Все же он действительно странный. И характер его.. Не знаю, как скоро я смогу привыкнуть к его язвительным комментариям, но это явно будет небыстро. А время все шло, бежало куда-то вдаль, не оставляя после себя ничего. С самого момента, как мы пришли сюда, мимо нас прошло от силы человек пятеро, торопливо застегивая длинные пальто, поправляя волосы, крепко удерживая в руках сумки или портфели. Все куда-то спешили, а мы, будто изгнанные из этого мира, сидели молчаливо на деревянной скамейке и лишь изредка перебрасывались секундными взглядами. Голова моя была пуста. Я, казалось, не думал ни о чем, когда рассматривал высокие деревья вокруг, пыльные тропинки, его бледное лицо... Он ловил мой взгляд, отвечал легкой улыбкой, а затем также беззаботно направлял свой взгляд куда-то в сторону до следующего раза, пока мы снова не встретимся глазами. Эти простые гляделки расслабили мое напряженное тело, успокоили взволнованную душу и в итоге не оставили после ничего, что могло бы напоминать о прежней тревоге. Наверное, я бы и дальше продолжил вот так беззаботно сидеть возле Йозефа, разглядывать его необычно красивые черты лица, которые я прежде отмечал про себя лишь мельком, если бы не пара из двух человек, которые стали по счету шестым и седьмым, кто прошел мимо нас. Я не обратил бы на них никакого внимания, если бы кто-то из них не произнес слова "отец". В голову внезапно что-то ударило, когда я осознал, что торчу на улице чертовую тучу времени. Я совершенно забыл о том, что мне давно нужно было быть дома. Словно приклеенный к проклятой скамейке, я не сразу поднялся, а когда же мне это удалось, я едва устоял на ватных от волнения ногах. — Что с тобой? — спросил Йозеф, когда заметил мой испуганный и потерянный взгляд. — Я должен срочно идти домой.. — на выдохе произнес я, быстро забрав свою сумку. — Прости, я не могу объяснить сейчас.. Я.. — Порядок. Завтра расскажешь, — перебил он и похлопал меня по плечу, когда поднялся следом. — Иди, я здесь еще побуду. Я не нашел в себе слов как-либо ответить ему, а потому лишь кивнул и буквально рванул в сторону своего дома, даже толком не попрощавшись. Последний раз я так бежал, когда опаздывал на первый урок. Но тогда ситуация не была такой страшной. Более того, страшной она не была вовсе. Сейчас же все было иначе. Понятия не имею, что он сделает со мной, когда я появлюсь на пороге дома. Но если я не сделаю этого, мне будет еще хуже. Подумать только, как я мог забыть, что этот любитель ставить свои правила в любой удобной ситуации ждет меня каждый день в определенное время со школы? На какое-то время даже показалось, будто ничего и не случится, если я задержусь на час-другой, но эти мысли мгновенно отпали, когда я увидел перед собой собственный дом. Он и раньше-то никогда не внушал мне спокойствия и желания возвращаться, а сейчас и вовсе казался мне тем местом, откуда живым я не выберусь, а если и выберусь, то с большим трудом. Унять быстро бьющееся сердцебиение я толком не смог, когда дрожащей рукой тянул на себя слегка пошарпанную дверь. В коридоре было на удивление пусто. Обыкновенно родители могли разговаривать о какой-то ерунде за чашкой кофе, и тогда наша семья могла хотя бы на какое-то время побыть совершенно нормальной. Сейчас же длинный диван пустовал, а с кухни не доносилось ни звука, хотя часто мать можно было найти именно там. С трудом выдохнув, я на мгновение спустил сумку на пол, неуверенно скинул с плеч пальто, небрежно бросив его на вешалку в прихожей, после чего почти бесшумно попытался дойти до собственной комнаты, умоляя небеса и все живое, чтобы я не попался на глаза отцу. Видимо, эти жалобные мольбы услышал только дьявол, решив внести в мою жизнь еще большие страдания: почти у самой моей двери, когда я был готов прошмыгнуть в комнату, сзади себя я ощутил чей-то до боли сковывающий взгляд. Я сам не заметил, как замер на месте, не найдя в себе сил даже развернуться. — Адольф, — раздался тяжелый голос из-за моей спины, и я с трудом сглотнул. — Ты ведь знаешь, который сейчас час? Бессмысленный вопрос. Часов на руке у меня не было, а в коридоре они никогда не висели. Я медленно повернулся, но в глаза посмотреть ему не решился, не смог осилить подобную пытку. — Ты также, наверное, знаешь, что должен быть дома строго в одно и то же время, так? — продолжал он, прижимая меня собственными словами к стене, перекрывая грозным взглядом доступ к кислороду. Разумеется, я знал. Разумеется, я должен был прийти вовремя. Разумеется, я не мог задержаться хоть на чуть-чуть. Разумеется, разумеется, разумеется... Я продолжал сверлить глазами пол, чувствуя, что еще немного, и отец перестанет сдерживать свою злость, он перестанет контролировать слова и тон, как всегда бывает в подобных разговорах. — Я решил погулять. Забылся, — подавив в себе страх, ответил я, но взгляд поднимал неуверенный, слегка испуганный. — Черта с два ты еще погуляешь, — процедил сквозь сжатые зубы отец и, подойдя на шаг ближе ко мне, больно ухватил меня за плечо. — Забылся, — повторил он, нарочито растягивая буквы. — Ты и не считал нужным запоминать свои главные обязанности. — Считал, — нахмурился я, чувствуя дикое желание отбросить его руку с себя. — Сказал же, что забыл, увлекся. Теперь очередь хмурить брови была за ним. Мое плечо он, конечно, освободил, устав стоять в таком положении, но в покое меня оставлять он не спешил. Вместо этого он, гневно поджав губы, оглядел меня с ног до головы, замечая явно растрепанный после недавней драки вид. Если помятую одежду я еще мог как-то объяснить, то вот разбитую губу, что делала меня немного похожим на Йозефа, пояснить я бы не смог. А он только этого и хотел — повозиться в событиях сегодняшнего дня. — Ты не выглядишь как человек, решивший погулять. Скорее, как больной на голову идиот, который зачем-то полез в драку. — Я гулял после. Драка была необходимой, — слегка раздраженно произнес я, чувствуя, насколько удушающим становится его недовольный взгляд. — И что же такого необходимого было в ней? — Я защитил человека, который нуждался в моей помощи, — я произнес это слишком уверенно, неосознанно впечатав в каждое слово скрытую заботу о Йозефе, который, наверное, все еще сидел где-то там, на лавочке в старом парке, и задумчиво разглядывал тесный мир вокруг себя. Отцу мой ответ не понравился, но чего я еще мог от него ожидать? Понимания? Навряд ли. Похвалы? Тем более нет. Он сердито фыркнул, еще раз прошелся по мне недовольным взглядом, скрестил руки на груди, показывая всем своим видом раздражение. Подобные картины я видел часто, практически изо дня в день. Он постоянно был недоволен мною, постоянно искал способы отчитать меня, постоянно старался найти причину сорвать на мне свой гнев. Чем отчаяннее я пытался защищаться, тем сильнее мне доставалось. Жаль только, что я не учился на своих ошибках, и первоначальное недовольство мною вскоре превращалось в бесконечно длинные ссоры, когда кричали друг на друга уже мы оба. — Наверняка это кто-то из таких же болванов, кто не видит вокруг ничего, кроме своих нелепых картин, — произнес он наконец, подогревая мою злость. — Они не нелепые! Прекрати уже так относиться к тому, что для меня важно! — излишне резко ответил я, с ощутимой обидой глядя в глаза отцу. — Это бессмысленная трата времени. Ты будешь чиновником, а не этим рисовальщиком. Вбил себе в голову полную чушь, вот и рассуждаешь теперь, как идиот. Всякий раз, когда он вновь и вновь начинал говорить о проклятом чиновнике, которым он так жаждал видеть меня в будущем, я буквально терял самообладание. Когда же до него дойдет, что я никогда не буду заниматься тем же, чем и он?! Когда он поймет, насколько дорого мне искусство, насколько ценны для меня мои же картины?! Я отчаянно пытался сдержать себя, но видел в глазах отца непоколебимую уверенность в его собственных словах, отчего моя злость на него становилась сильнее. Слишком долго я терпеть не мог: наши характеры были почти полностью идентичны. Если взрывался он, то следом волю своим эмоциям давал я, обычно не заставляя отца долго ждать. Иногда я отделывался простым выговором, иногда отхватывал пощечины, но неизменным всегда оставалось одно: я никогда не сдавался и не предавал своих внутренних убеждений. Чего, соответственно, не собирался делать и сейчас. — Я буду художником. Хочешь ты этого или нет — не столь важно. Это моя жизнь, а потому я сам буду решать кем мне быть и почему. — Ты рехнулся? — в голосе его появились особенно тяжелые стальные нотки, хотя на крик он пока не срывался. — Ни за что этому не бывать! Ты слишком глуп, чтобы принимать подобные решения. Я уже все спланировал. Художником ты никогда не будешь. — Непременно буду! — упрямо твердил я, и вот тут шаткая конструкция, вяло удерживающая эмоции отца, рухнула. Он направил всю свою ярость на меня в том виде, в котором она и была. Неблагодарный, тупоголовый, сумасшедший, никчемный... Как только он не называл меня, размахивая руками и повышая голос через каждое слово. Слишком много событий на один день. Я не успевал обрабатывать в голове одну его гневную фразу, как появлялась вторая, за ней третья, а я все еще пытался разобраться с первой. Останавливаться, кажется, он не был намерен. Вместо этого его ненависть к сыну, разрушающему все "грандиозные" планы, только росла. Одно меня радовало — я спрятал все свои картины еще пару дней назад. Как знал, что случится подобное. Попытки нападения я бросил, лишь когда он замахнулся ударить меня, а я по счастливой случайности вовремя увернулся. Значит, драка с Крисом была не зря, значит, что-то оттуда я и усвоил. Отец все настойчивее доказывал мне обязательность профессии чиновника, а я все отчаяннее пытался сопротивляться, хотя и знал: из нас двоих никто не пойдет навстречу другому. — Ты станешь самым моим большим позором! — кричал он, не желая мириться с моей позицией. — В будущем ты однозначно пожалеешь, что вовремя не поддержал меня, — уже не слишком активно защищался я. Я прилично измотался, по правде сказать. Обычно мы долго не ругались. Чаще всего это были короткие перепалки, после которых каждый делал вид, что все хорошо, хотя на самом деле мы знали, что это не последнее такое обсуждение. Однако в этот раз ссора затянулась. Я терял силы противостоять отцу. Возможно, если бы не ранняя драка, я бы еще мог продержаться подольше, но сейчас, когда я был измотан и морально, и физически, я мог только выбрасывать вялые фразы в свою защиту с определенной периодичностью. Не знаю, как долго я бы еще смог выстоять, если бы не внезапное вмешательство матери в нашу бессмысленную перепалку. Она практически никогда не вмешивалась, знала, что отцу это не понравится, но сейчас, когда наша ругань потрясала весь дом, игнорировать это она не могла. Ее небрежно брошенная фраза на несколько секунд отвлекла отца, но этого мгновения хватило, чтобы я быстро проскользнул в свою комнату, спасая себя от продолжения ссоры. Выяснять, какого черта я сбежал от разговора, отец не стал. Вместо этого он переключился на мать, и ругались теперь уже они, возвращаясь к образу той семьи, которой они являлись на самом деле. Как бы сильно мне ни было жаль мать, я понимал, что другого выхода из ситуации просто не существовало. Прежде я не чувствовал от этих конфликтов ничего и чаще всего переживал их спокойно, углубляясь в основном в рисунки. Сейчас же меня буквально трясло. От злости ли, либо от волнения — понять я не мог. Сползая по стене на пол, я думал только о том, почему этой ссоре приспичило начаться именно сегодня, именно после всего, что произошло за день. Слегка подрагивающие руки цепко ухватили прижатые к груди колени, а я тем временем пытался наладить дыхание. Мне казалось, что я чувствовал все и одновременно ничего. Злость налезала на обиду, обида заползала в ноющее сердце горечи, а она, в свою очередь, сливалась с пустотой. Я почему-то ощутил себя оскорбленным, когда вспомнил это пренебрежение во взгляде отца, с которым он говорил о Йозефе. Разумеется, он не знал его и понятия не имел, о ком говорит, но острое чувство обиды горело во мне и затухать не хотело. Ругань между родителями к тому времени уже начинала немного стихать. Я же все это время сидел на полу, прижимая лоб к острым худым коленям, крайне медленно унимая собственную дрожь. Голодный и продрогший от холода из-за приоткрытого окна, я не находил в себе сил не только выйти поесть, но и хотя бы закрыть окно. Даже когда эта тряска, наконец, испарилась, я все продолжал находиться в том же неизменном положении, теперь уже принципиально не желая что-либо делать. Шло время, родители давно успокоились, за окном темнело, а я все сидел и думал обо всем, что случилось сегодня. Драка с Крисом, дружба с Йозефом, его спасший мне жизнь нож, который сейчас валялся где-то в темном одиноком классе.. Теперь еще и ссора с отцом. Иногда мне даже казалось, что надо мной просто решили посмеяться, подкидывая проблемы одну за другой. Не удивлюсь, если сегодня случится что-то еще, правда, на новые события сил уже не хватало. Спасением стала моя очень понимающая мать. Я не знал истинной причины, по которой она вошла тогда в мою комнату, однако ее попытке позаботиться обо мне, когда я был в таком нелепом состоянии, я был безумно благодарен. Без лишних слов она покинула мою комнату, но всего на пару мгновений, после чего также молча, не тревожа меня еще сильнее, занесла мне предусмотрительно разогретый ужин. О том, насколько необходимым был подобный жест, я подумал лишь глубокой ночью, когда вновь ворочался на холодной постели, пытаясь уснуть. У меня болела голова, сковывало все тело, веки тяжелели, но сон упрямо не шел. Слишком много событий, слишком много... Изредка закрывая глаза, я вновь и вновь видел перед собой свой день, словно бы кто-то записал его на пленку и теперь любезно воспроизводил его для меня, не имея под рукой кнопки паузы или отмены. Странного характера мысли роились в моей голове, когда я бросал взгляды на собственное окно, где снаружи царило настоящее умиротворение. Все давно спали, и, казалось, только я один, словно сумасшедший, не мог найти себе места в этой ночи. Опомнился я только уже когда, стоя в едва освещенном коридоре, наскоро натягивал на себя пальто. Понятия не имел, почему я вдруг захотел сбежать на улицу, но мысль, что там я смогу прийти в себя окончательно, не давала возможности задержаться дома еще хоть на минуту. Прежде никогда я не уходил гулять ночью, а потому совсем не знал, как должен я вернуться и что мне делать, если отец узнает об этих похождениях. Однако думать об этом не было времени. Максимально тихо, насколько это было возможно, я выбрался на улицу, полной грудью вдохнув холодный ночной воздух. Это будто отрезвило меня, заставило отбросить события этого тяжелого дня и просто идти куда-то вперед, не оглядываясь ни на секунду. Казалось, так можно было дойти хоть до самого конца света, сесть над обрывом, на дне которого нет ни новой жизни, ни продолжения старой, и просто в расслабленной тишине думать над собственным прошлым. Дошел я, правда, лишь до излюбленного старого парка, где теперь действительно не было ни души. Стоя среди темных деревьев, которые выглядели совсем безжизненными, и лишь слабый ветер едва шевелил их склонившиеся к земле ветви, я мысленно задавался вопросом: а почему я здесь? Почему из всех мест в этом городе я пришел именно сюда? И почему сейчас этой спящий парк выглядел особенно уязвимым и в то же время расслабляющим? На долю секунды я даже поймал заманчивую мысль остаться здесь навсегда. Для полного комфорта не хватало только холста и красок, а остальное я мог найти здесь, среди пустых пыльных тропинок и холодных одиноких скамеек. В самое сердце этого парка, где было особенно хорошо, я шел излишне медленно, оглядываясь по сторонам. Дневные образы этого места не сравнятся с ночными, будто бы это были две абсолютно различные вселенные. Днем здесь было не так пусто и одиноко, но сейчас эта тревога перекрывалась тихим шелестом еще не опавших листьев и почти что ровным биением моего сердца, которое я мог слышать так отчетливо, словно бы к груди моей был приставлен самый лучший из всех фонендоскоп. Самым сердцем парка и по совместительству сердцем моей жизни я считал небольшую полянку, если таковой ее можно назвать. Людей там еще меньше, чем бывает в начале. Хотя и там они надолго не задерживаются, обыкновенно просто проходя мимо. Наверное, именно поэтому я так удивился, когда увидел в том самом сердце чей-то затемненный силуэт, восседающий ко мне спиной прямо на голой траве. Он почти не двигался, создавая впечатление тряпичной куклы, которую небрежно бросили в самый дальний угол, где она и находилась уже длительное время, забытая всеми, кем только можно. Лишь сигаретный дым уходил от "куклы" в сторону, где холодный ветер уже не метал его из стороны в сторону. Во время внезапного штиля это было просто невозможно. Показалось даже, что ветер исчез именно тогда, когда я увидел эту одинокую фигуру, нагло уткнувшись глазами в черную спину. Сердце больно укололо, как только в голову пришли предположения о том, кто это мог быть, и я, неуверенно переставляя ноги, побрел к человеку, внутренне надеясь, что не ошибся. Не ошибся. Он был таким же отстраненным от всего мира, каким я видел его на нудных уроках среди давящих стен. Задумчивый, тихий, неприступный.. Весь его вид одновременно внушал спокойствие и рождал целую кучу вопросов, на которые ответы я получить не мог. Не сейчас. Среди всех людей, казалось, он выглядел по-особенному и выделялся неосознанно, просто отказавшись подстраиваться под общество, в котором ему было тесно. Он отвергал чужие нормы и выстраивал свои, отличные от всех, удивляя окружающих. — Не думал, что второй раз найду тебя в месте своего уединения, — неуверенно произнес я, присев рядом. Он, казалось, даже не был удивлен. Скорее, как будто бы даже ждал меня, знал, что я отчего-то приду именно сейчас, именно сюда, именно сегодня.. — Мне уже уходить? — тихо усмехнулся он, выдохнув в противоположную от меня сторону сигаретный дым. — Как в тот раз. — Я не прогонял тебя тогда, между прочим. Ты сам почему-то ушел. Он слабо улыбнулся, достал внезапно из кармана еще одну сигарету и протянул мне, хотя на меня он вовсе не смотрел. Я несколько секунд сверлил ее взглядом, не понимая, отчего вдруг он предложил мне подобное. — Откажусь, — все же ответил я, максимально вежливо, насколько было возможно в подобной теме. — Я не курю и тебе не советую. Он с новой тихой усмешкой качнул головой, убрал протянутую сигарету обратно в карман и затянулся уже той, что сейчас, не переставая, дымилась, продолжая создавать над его головой особые облака. Он все еще не смотрел на меня, но я мог видеть по его слегка поджатым губам едва различимое недовольство, появившееся почти сразу после моих слов. Вероятно, он тщательно обдумывал все сказанное мною, ведь ответил он только когда почти полностью докурил сигарету, потушив ее о холодную землю, на которой и сидел. — То, что ты старше меня на полтора года, не означает, что тебе можно превращаться в моих родителей, — наконец, произнес он, все же взглянув на меня впервые за все это время. — Старше? Но мне казалось, мы одного возраста, — не веря собственным ушам, пробормотал я, пытаясь понять, как это вообще случилось. — Почему тогда ты перешел именно к нам, а не на класс ниже? — Отцу сказали, что я для них слишком умный, поэтому его вежливо попросили перевести меня к вам. Хотя я начинаю думать, что я и для вас слишком умный. По крайней мере, фрау Гайзер считает также. Я не смог сдержать удивленного вздоха, как только услышал его слова. Разумеется, я замечал способности Йозефа, и тот факт, что он выделялся среди всех еще и своим интеллектом, не был для меня неожиданностью, но я просто не мог поверить в то, что этот странный холодный чудик был младше меня. Безусловно, и я сам не был глупым, но от слов мальчишки я не мог не покраснеть от стыда. К счастью, ночь скрывала все оттенки моего лица, а Йозеф не собирался дальше обсуждать наши с ним умственные способности, чему я все же был благодарен, иначе бы от этого позора я не отмылся бы никогда. — Почему ты здесь? Ты вроде домой летел, как будто там умирал кто-то, — перевел тему он. — Отец велел каждый день приходить в одно время и не задерживаться. Мы ругались с ним сегодня из-за этого, — я пояснил достаточно спокойно, даже сам не успев осознать, почему рассказал ему об этом. — Ну... Сейчас все, вроде, хорошо, за исключением того, что я не могу уснуть. Он понимающе кивнул, переводя взгляд с моего уставшего лица на редкую траву у себя под ногами. — Та же проблема. Уснуть не получается, — негромко сказал он, подтягивая колени ближе к груди. — У меня рождаются идеи для рассказов, но записать не могу. Страшно. Я подсел чуть ближе, но сохранял дистанцию между нами так, чтобы он не чувствовал себя притесненным. Подбирать слова, к счастью, не пришлось. Я просто понимал, что сказать должен то, чего хотел бы услышать сам в подобной ситуации, которая непременно случилась бы, если бы я и дальше продолжал оставлять свои картины на видном месте в ссорах с отцом. — Чем дольше будешь оттягивать попытки вернуться к тому, что дарило тебе жизнь, тем дольше ты будешь несчастен, даже если неудачи в рассказах принесут тебе больше страданий. По себе знаю. Он пожал плечами, не поднимая взгляда. Ветер в эту секунду вернулся к нам, нарушая стабильную тишину, которая возникала всякий раз после обмена с Йозефом парой фраз. Сейчас ветер забавно трепал черные волосы мальчика, заставляя меня со слабой улыбкой наблюдать за его почти недвижимым телом, когда только отдельные пряди на его голове поочередно опускались и поднимались, поддаваясь ласковым играм прохладного ветра. Но не двигался Йозеф недолго. В какой-то момент он поднял на меня большие глаза, особенно взволнованно всматриваясь в мое лицо. — Помоги мне. Ты же поможешь? — Я ведь не писатель. Я художник, — слегка смутившись пробормотал я. — Я ничего не понимаю в этом. — Плевать на это. Просто прочти потом мою работу. Я хочу услышать твое мнение о ней. Думал я всего пару секунд, после чего кивнул, как бы подписывая этот странный договор между нами. Но мое согласие стоило того — глаза парнишки благодарно засветились, сухие бледные губы его дрогнули в легкой улыбке, и сам он с трудом держал свои эмоции под контролем, чтобы не показывать излишней радости. Наверное, за все время с момента его прихода к нам в класс я первый раз видел его таким живым и настоящим, как будто до этого Йозеф прятал самого себя где-то глубоко в собственном сердце.