Neuling

Первым, что бросилось мне в глаза, стал слегка неразборчивый почерк, которым была исписана вся тетрадь от начала до самого конца. Сначала я подумал, что мне в руки по ошибке попались чьи-то школьные сочинения, но когда же я вчитался, то понял, что на деле это было куда глубже, чем описания природы по просьбе уставших от жизни учителей. Это был рассказ, написанный достаточно простым, но затрагивающим душу слогом. С первых строк неизвестный автор заставил полностью забыть о каких-то уроках, завтрашних тестах и прочей ерунде, которой было не место в моих мыслях. С потрепанных страниц на меня внимательно глядел герой, когда взгляд мой скользил по строчкам, а душа заполнялась странной тревогой и неким.. сочувствием? И чем дальше я уходил в сюжет, тем больше я утопал в явных волнениях, появляющихся по мере прочтения. Автор писал о боли. О той боли, которая наверняка пробивала его самого, а он, не имея возможности, делился подобным лишь с жесткими страницами, которые уж точно не раскрыли бы секретов этого человека. Он слишком ощутимо писал о страданиях, вечных скитаниях по миру и этой неумирающей тоске по чему-то родному, чему более не суждено случиться как в жизни героя, так и в жизни самого автора. Не знаю, насколько большим я был глупцом, если понял, что эта тетрадь принадлежала Йозефу только на самой последней странице. И как я сразу не догадался, что только он, зажатый и скованный изнутри, прекрасно испытавший на себе боль и унижения, мог написать подобное так четко, словно бы это был и не текст вовсе. Когда я закрыл тетрадь, я еще долго смотрел в одну точку, совершенно не моргая, в попытках полностью понять прочитанное. Разумеется, я подозревал, что в душе этого странного мальчишки творится невесть что, но я понятия не имел, что столкнусь с подобным. Он был буквально полностью уничтожен изнутри, в нем не было радости мелочам, как есть во многих подростках, в нем нет пустых переживаний из-за ерунды и даже простой теплоте не было места в его ледяном сердце. Он полностью состоял из страданий и разочарований, которые постепенно убивали его. Измученный, разбитый, подавленный мальчишка, забывший о том, что такое забота и ласка, напрочь оградился от внешнего мира, зная, что никто не в силах его понять. Да и я, наверное, тоже совершенно не был способен на такое. Всякую попытку залезть ему в душу он воспринимал очень остро, буквально отталкивая меня от себя так сильно, как только мог. Но если вдруг его тетрадь, чудом оказавшаяся у меня, была тем единственным моментом, когда бы Йозеф попробовал открыться мне? Эту ночь я снова провел без сна, вновь и вновь со старым слабым фонариком перечитывая особенно болезненные строки. Я пытался более тщательно обдумать все то, что он писал, хотя и знал, что наверняка это лишь малая часть того, что он чувствовал. Очевидно, что где-то глубоко внутри него все было куда хуже. Это был один из тех редких дней, которые я начинал в спешке и искреннем волнении. Отец даже был удивлен такому рвению как можно скорее оказаться в школе. Жаль только, что он разочаровался бы, узнав, что не тяга к знаниям заставляет меня так быстро собираться, а желание увидеть Йозефа и обсудить с ним его тетрадь, ее содержание и всю ту боль, что скрывает в себе странный на вид парнишка. Я мчал по истоптанным дорожкам, отчаянно думая, что я могу не успеть. А с другой стороны, куда мне было торопиться? За все время обучения мальчик ни разу не пропускал ни одного дня, хотя причин для подобного у него было достаточно. Шанс на то, что я мог не застать его в школе, был слишком мал, однако я все еще отчего-то думал, будто он действительно был способен исчезнуть так внезапно, оставив после себя лишь эту тетрадь, насквозь пропитанную его болью. Влетая в школу на всех парах, я чуть было не сшиб с ног старенькую уборщицу, которая еще долго кричала мне вслед что-то не самое приятное. Правда, мне было вовсе не до этого. Я наскоро вбежал по ступеням на нужный этаж, пронесся по коридорам, держа в голове мысль, что Йозеф приходил самым первым, а значит, он должен был быть уже на месте. Так и оказалось. Он одиноко сидел на подоконнике большого светлого окна, по привычке сжимая в руках толстую книгу с ровно выведенными на корешке буквами, образующие незамысловатое "Фауст", о котором он кратко рассказывал вчера. С губ сорвался облегченный вздох, когда я подошел к нему чуть ближе, немного неуверенно сев рядом. — Я рад, что ты здесь, — смущенно пробормотал я, скинув сумку на пол. — А где же мне еще быть? — не поднимая глаз со страниц книги, спросил он. — Не знаю. Сейчас важно другое. Ты слишком занят? — А не видишь? — он чуть недовольно вскинул бровь кверху, мягко зажав страницу в расслабленных аккуратных пальцах. Нервно выдохнув, я, как показалось мне, слишком нагло и внезапно забрал книгу из рук Йозефа, тут же встретившись с его недовольным взглядом, который прожигал меня буквально насквозь. Еще до начала возмущений мальчика я понял, что просто так, на тормозах он это не спустит. — Какого черта ты творишь?! Отдай сейчас же. Я покачал головой, убирая книгу себе за спину, на самый край подоконника. — Не могу. Нам нужно поговорить, пока не начался урок и не пришли остальные ребята. Он раздраженно закатил глаза и, видимо, с трудом поборов желание врезать мне как можно сильнее, уставился взглядом в пол, всем своим видом показывая искреннее пренебрежение мной. Ну и черт с ним. Мне было достаточно того, что он не устроил скандал или вовсе не попытался сбежать. Подождав пару минут, видимо надеясь, что за это время он чуть подуспокоится, я постарался начать разговор сразу о том, что меня интересовало на протяжении всего вечера и бессонной ночи. Второй подряд. — Йозеф.. Та тетрадь, которую ты завел после того, как сгорела первая.. Она никак не могла оказаться у меня? — К чему вопрос? — произнес он совершенно расслаблено, но уголки его бледных губ чуть дернулись в слабой улыбке. — Есть ощущение, что я вчера нашел у себя именно ее. И в качестве доказательства я вынул из сумки вещь, предположительно принадлежавшую Йозефу. Он даже не стал просить меня развернуть ее, не задавал лишних вопросов, да и в принципе никаких вопросов он не задавал. Лишь молча смерил меня равнодушным взглядом, каким обычно смотрел на мир вокруг, а после, осторожно коснувшись моих пальцев, забрал виновницу моей сегодняшней бессонницы. Его кожа была слишком холодной, словно бы ко мне прикоснулся увесистый ком льда, растопить который было невозможно. Но даже в этой холодности его рук я уловил что-то похожее на скрытую мягкость, показать которую он не смел никому. Не знаю точно, отчего щеки мои потеплели так сильно. То ли от странного осознания его достаточно бережного и непривычного прикосновения ко мне, то ли от глупых мыслей, будто он действительно не был таким отчужденным, каким казался на первый взгляд.. Впрочем, это было не столь важно. Я терпеливо дождался, пока он уберет тетрадь к себе в сумку, а уже после, получив от него вопросительный взгляд, продолжил, надеясь, что это странное тепло со щек исчезнет как можно скорее. — Давно ты... Пишешь о таком? — Около года. — А что было до этого? — искренне удивившись тому, что подобная открытость бумаге была столь недавней, спросил я. — Держал в себе, — он безразлично пожал плечами, по обыкновению спрятав руки в карманы. Просидел он так, правда, всего пару секунд. Почти сразу в нем появилось жуткое желание закурить. Всего мгновение ушло на то, чтобы мальчишка отыскал в сумке, где, казалось, действительно было абсолютно все для выживания в этом мире, новую пачку сигарет. И даже если я просил не курить в моем присутствии, сейчас я его мог понять. Если этот едкий дым, настойчиво заполняющий коридор, действительно успокаивал его, значит пусть будет так. Я не стал ничего говорить ему, просто немного отсел назад, чуть было не скинув "Фауста" на пол к моей сумке. К счастью, Йозеф не обратил на это никакого внимания. Не волновало его также и время, продолжающее стремительно утекать. Начало урока было все ближе, и хотя мы все еще были одни перед закрытым кабинетом, я понимал, что приход учителя не только оборвет попытки Йозефа прийти в себя, но и создаст ему проблемы, которых и без того хватало в его жизни. — Не увлекайся.. Дым не успеет исчезнуть. — Плевать, — он со слабой усмешкой выдохнул густое облако дыма прямо мне в лицо, отчего я тут же закашлялся, а этот чудик, казалось, только этого и ждал. Его веселила подобная реакция, и я не знал, как еще нужно было упрашивать его не заниматься таким возле меня. Как только кашель унялся, я поднял на Йозефа недовольный взгляд, без слов оглядывая его расслабленное лицо с насмешливой улыбкой на тонких губах. — В чем дело, Ади? Не готов принимать меня вместе с моими привычками? Ади? На несколько секунд я будто затерялся в этом мире, растерянно заглядывая в его темные глаза. В отличие от улыбки, в них уже не было и намека на шутки и прочие колкости. Последний раз так меня называл Крис, когда мы ругались два дня назад. А кроме него никто более не обращался ко мне вот так, используя именно эту форму имени. И если от Криса это звучало скорее оскорбительно, то слышать подобное от Йозефа было чем-то необычным, но в какой-то степени даже.. приятным? Я едва удержался, чтобы подавить смущенную улыбку, но щеки, все еще никак не отойдя от прикосновений мальчика, потеплели намного сильнее. Теперь уже я был уверен, что скрыть подобное от внимательных глаз новенького не получится. Но он, что странно, совсем не обратил внимания на мою реакцию. Он ждал прямого ответа на свой вопрос. — Я просто попросил тебя не курить рядом со мной.. — неловко пробормотал я, растеряв былое недовольство. — Какой ты нежный, — он только усмехнулся в ответ, хотя сигарету все же затушил и, с трудом открыв небольшую форточку, выбросил окурок в школьный двор, предусмотрительно избавившись от улик. Дым еще не рассеялся, но меня он более не беспокоил. Я продолжал думать о том, как странно было слышать от него собственное имя, еще и в такой форме. Я не любил, когда кто-то обращался ко мне именно так, потому что звучало это слишком по-детски и так нелепо, что иной раз хотелось даже сменить имя. Сейчас же, услышав подобное из уст Йозефа, я почему-то не почувствовал отвращения или желания попросить его перестать. Но признаваться в этом было как будто даже страшно.. Особенно когда он сидел слишком близко и почти что заглядывал мне в душу своим взглядом темных теплых глаз, что шли в противовес холодным рукам. — Йозеф? Я.. Среди практически полной черноты его глаз блеснула слабая искра искреннего любопытства, но договорить я уже не успел. Фрау Гайзер появилась в коридоре слишком внезапно, оборвав мою речь. Она недовольно сморщилась, почувствовав еще не растворившийся в воздухе дым, косо посмотрела на нас, но почему-то ничего не сказала. Вместо этого она отперла кабинет, и мы, переглянувшись друг с другом всего на секунду, с неохотой поплелись внутрь, усевшись сразу за первую парту, ранее принадлежавшую одному только Йозефу. Почти пустой класс постепенно заполнялся сонными ребятами. Чем больше людей приходило в кабинет, тем меньше становилось мое желание продолжать разговор с Йозефом, который к этому времени, кажется, уже вовсе забыл о подобном, вновь углубившись в "Фауста". Урок начался неожиданно для меня, и понял я это, разумеется, не сразу, еще долго утопая в собственных мыслях. Этот чудик, в свою очередь, напротив, вовсе не придал значения раннему диалогу. Наверное, поэтому он так легко отпустил свое любопытство и сейчас сидел, не спеша записывая в потертую тетрадь почти каждое слово фрау Гайзер, иногда даже вступая с ней в легкие дискуссии. По классу без остановок ползли тихие шепотки и едкие усмешки. Я даже замечал краем глаза эти переглядки и косые взоры в сторону Йозефа, но он, кажется, больше не был заинтересован в подобном. Может, оно и к лучшему. Я раздраженно выдохнул, попытался отогнать странные мысли и сосредоточиться на уроке. Вышло не слишком удачно, хотя, когда я спешно переписывал записи с тетради нового друга, я на какое-то время действительно забыл о всех остальных людях, которые находились сейчас с нами в одном кабинете. Я не привык ожидать чего-то необычного от жизни, а потому искренне удивился, когда Йозеф в середине урока незаметно для остальных подсунул мне записку. Это был обыкновенный клочок бумаги с острым почерком мальчика на нем, но такой жест отчего-то показался мне слишком приятным. Я осторожно забрал его, торопливо пробежал глазами по тексту. "Так что ты хотел сказать?" Я ответил не сразу, еще какое-то время думая над тем, как именно я должен ему сообщать такое. В конце концов, я неуверенно сжал ручку в слегка подрагивающих пальцах и медленно написал ответ, протянув уже свой листик. "По поводу формы моего имени.. Ты назвал меня «Ади». Меня смутило это." Йозеф тихо усмехнулся, когда прочел мои строки. Следующая фраза на новом клочке бумаги оказалась возле меня достаточно скоро. "Ты странный. Могу не называть тебя так больше, если хочешь." "Нет..Наоборот, мне нравится." Сразу после этих слов я отвернулся, надеясь, что он не видел розовых от смущения щек, которые сейчас горели ярче осеннего костра. Когда же я вновь взглянул на него, он улыбнулся мне как-то особенно искренне, я бы даже сказал благодарно. Более он ничего не писал, да и я не считал это необходимым. Было достаточно того, что он не посмеялся над моими эмоциями. А больше мне ничего и не нужно было. Как обычно до парка после всех уроков, что тянулись ужасно долго, мы шли в полной тишине. Йозеф безо всяких эмоций смотрел себе под ноги, даже на секунду не поднимая взгляд на меня, а я, изредка поглядывая в его сторону, все еще думал отчего-то про его тетрадь. Она оставила слишком большой осадок где-то в глубине меня самого, но почему — понять я не мог. Мне было жаль его. Поистине жаль. Наверное, даже свою родную мать я не жалел так, как жалел сейчас его. Странным было и то, что в таком маленьком и уязвимом на вид человеке, который, казалось, мог рухнуть от одного лишь прикосновения к нему, умещалось так много боли и недоверия, о которых я даже не задумывался на первый взгляд. Он умудрялся сочетать в себе колючую грубость, израненное сердце и страх перед остальными людьми, многие из которых даже не обращали на него внимания. И чем больше я думал об этом, тем сильнее хотелось мне задать ему бесконечное число вопросов, залезть куда-то глубоко в его душу, где я бы нашел объяснение каждому его действию. Добравшись до той скамейки, успевшей стать нашей, я решил, что сдерживать себя нет смысла. — Йозеф, — бесцеремонно спросил я, как только мальчишка, закинув ногу на ногу, поднес к бледным губам зажженую сигарету. Он так и не сделал затяжку, в легком шоке оглядывая меня с ног до головы. Он ждал, когда я объясню ему причину, по которой так оборвал его и не дал возможности расслабиться в приятном для него дыме. — Расскажи мне. — Рассказать что? — не понял он, но пару затяжек все же сделал, не сводя с меня пристального взгляда. — Про свою тетрадь, написанное и то, что ты так отчаянно скрываешь. Он нервно рассмеялся, едва не выронив сигарету из рук. Может, он умел прекрасно скрывать свою боль и истерзанную в клочья душу, но вот появившееся внезапно волнение скрыть он не смог. Я видел это абсолютно по каждому его действию, и даже если он пытался сделать вид, что все было хорошо, у него этого совершенно не вышло. — Йозеф? — уже более настойчиво повторил я, начиная раздражаться. — Ты всегда такой дотошный, — заключил он, в очередной раз ради насмешки выдохнув порцию дыма мне в лицо. Только если раньше эти слова были вопросом, то сейчас он не спрашивал. Он утверждал. Я не стал спорить с ним, либо поддерживать его попытку сойти с темы. Он сразу это уловил, тихо фыркнул, опуская взгляд, а после, почему-то решив не докуривать, затушил сигарету и, не поднимая глаз, негромко спросил. — Что именно тебе интересно? — Абсолютно все, что ты только можешь рассказать мне. Знают ли родители о таком? Как давно это началось? Почему ты перешел в наш класс? И прочее.. — Слишком много вопросов, — с усмешкой покачал головой он, все также стараясь не смотреть на меня. — Я отвечу только на один. Я разочарованно выдохнул. Ну хорошо. Пусть так. Меня радовало лишь то, что я получу ответ хотя бы на какой-то из своих бесконечных вопросов. Мягко коснувшись пальцами его подбородка, я осторожно поднял его лицо так, чтобы он посмотрел мне в глаза. Йозеф заметно дернулся и первые несколько секунд наверное даже хотел убрать мою руку, но отчего-то не сделал этого, позволив мне подобную наглость. Правда, я все же не стал издеваться над ним так сильно, прекрасно зная, что этот чудик не обрадовался бы даже случайным прикосновениям, что уж там говорить про намеренные. Руку я убрал так же внезапно, как и поднес, заметив на мгновение облегчение в его темных глазах. — Хорошо.. Итак... — мысли кружились в голове, я совершенно не знал, что именно хотел спросить у этого странного мальчишки, что сейчас сидел возле меня и почти незаметно нервничал, то ли от ожидания вопроса, то ли от моего раннего действия. — Что с тобой делали другие? Он долго молчал, по видимому даже желал снова отвести взгляд. Но мысль, что, возможно, ему снова придется пережить мое прикосновение, удерживала его на месте. Я же старался максимально терпеливо ждать, правда, с каждой прошедшей секундой это было все трудней. Терпение заканчивалось. Хотелось скорее узнать о том, что же он так долго скрывал. Я не был уверен в том, расскажет ли этот чудик мне правду, либо решит утаить, но мне было важно услышать хоть что-то, что могло бы мне помочь вытащить его из ямы боли и страданий. В конце концов, он ответил. Тихо, неуверенно, вжав длинные пальцы в острые колени так сильно, что на какое-то время даже показалось, что он вот-вот сломается. — Издевались. А как именно — тебе знать необязательно. Достаточно того, что ты видел сам за все время моего нахождения в этой... школе. "Мог и не спрашивать" подумал я про себя, но вслух ничего не сказал. Лишь нерешительно и даже как-то смущенно положил ладонь ему на плечо, сочувственно посмотрев в его глаза. Слова поддержки вертелись на языке, но нуждался ли он в этом? Вряд ли этот озлобленный на весь свет мальчик хотел спустя столько времени получить сочувствие, которое было нужно ему раньше. — Йозеф.. Мне очень жаль, и я.. — попытался начать я, как вдруг он резко оборвал меня, чуть ли не с силой отшвырнув от себя мою руку. — Не надо меня жалеть, ясно?! Если не можешь ничего другого сказать, лучше вообще молчи! — вспыхнул он, глядя на меня с особенным отторжением, которого не было прежде. Я машинально поднял обе руки кверху, без колебаний признавая собственное поражение. Желания лезть в его душу у меня больше не было, но наверное это и к лучшему. Не хотелось лишний раз доставлять ему дискомфорт своими бестактными вопросами, которые теперь очень предусмотрительно залегли на дно. — Прости. Я не знал, что ты так отреагируешь, — виновато произнес я спустя некоторое время, после чего опустил руки, убедившись в том, что Йозеф понял, что я имел в виду. — Давай поговорим о чем-то другом? — Не поговорим, — с хорошо ощутимой резкостью ответил он. — Ты забыл, что тебе надо быть дома? И снова я должен был признать, что он прав. Вздохнув, я кивнул головой и поднялся со скамьи, неуверенно закинув сумку себе на плечо. — Тогда я пойду. Извини еще раз. Я действительно не знал, что так получится. Он на несколько секунд излишне внимательно посмотрел мне в глаза, хотел было даже что-то сказать, но отчего-то промолчал, покачав головой. Следом поднялся он сам, решив в этот раз не оставаться в парке еще какое-то время. Я ожидал, что он снова решит сорваться на меня, в очередной раз доказывая, что я тупоголовый баран, что не видит никаких границ, но он не сделал этого. Напротив, показалось даже, будто он остыл. Слишком быстро для человека вроде него, но я как будто был даже рад этому. Все же не хотелось снова возвращаться к моментам, когда он заставлял меня чувствовать себя этим бараном. — Ади? Он спросил это так внезапно, что я на какое-то время даже не понял, что обращается он именно ко мне. И опять эта форма имени.. — Да? Йозеф немного помолчал, тщательно прокручивая в своей голове всевозможные мысли, которые только могли быть у этого странного на первый взгляд человека. Я же с нелепо пунцовыми щеками стоял ровно напротив мальчика, в слабом волнении сжимая край легкого пальто, что не слишком уж хорошо спасало от осеннего холода. В конечном итоге, Йозеф качнул головой, слегка взлохматил и без того взъерошенные волосы, а после по привычке сунул руки в карманы, спасаясь то ли от холода, то ли от случайных касаний. — Нет, ничего.. До завтра. Я не успел возразить. Чудик всего на мгновение вынул правую руку, протянул ее мне, а я с особой осторожностью сжал ее, не зная, что думать на этот счет. Думать, правда, пришлось уже дома, завернувшись в одеяло, потому как разошлись мы после такого максимально быстро, и я не был уверен, что он ответил бы, почему он так сделал. *** Дни бежали друг за другом, недели проносились мимо меня, а месяцы неторопливо сменяли друг друга на посту, подтверждая, что время не стоит на месте. Наступление ранней весны стало для меня спасением от всех проблем. Не приходилось больше спасаться от холода, зарываясь в легкую ткань пальто, не было нужды добираться до дома в кромешной тьме, всякий раз думая, что что-то плохое обязательно случится, а также больше не было ощущения, что где-то на самом сердце лежал тяжелый груз, прочно к нему прикрепленный. Быть может, виной тому была не столько весна, сколько присутствие Йозефа в моей жизни. Последним человеком, к которому я испытывал что-то похожее на теплоту, была моя мать. Но мы.. отдалялись. Ее все больше поглощали ежедневные ссоры с отцом, где я всякий раз старался сбегать из дома. Да и мать понимала, что мне было куда спокойнее с этим чудиком, с которым она познакомилась совершенно случайно, наткнувшись на нас в парке. Отцу она, конечно, ничего не сказала, но в минуты, когда его не было рядом, не раз говорила, что мальчик был моим спасением от всех бед, происходящих вокруг. Возможно, это ее понимание не позволяло нашим взаимоотношениям скатиться до той степени, что была у меня с отцом. А Йозеф действительно был как будто этим спасением, которого так долго мне не хватало. Я мог чувствовать себя живым просто находясь рядом. Ему не нужно было стараться, чтобы поднять мне настроение, либо успокоить от чего-то. За все время, проведённое с ним, я понял, что на самом деле мне достаточно просто одного его вида с этими взъерошенными волосами, легкой улыбкой на губах и, что странно, его больной ногой, которая совсем не смущала меня чуть ли не с первого дня знакомства. Простой разговор с ним мог привести меня в чувства, даже если до этого я ругался с отцом до невыносимости тяжело. Он не позволял себе сильных эмоций, излишней теплоты в мой адрес и уж тем более случайных ободряющих прикосновений, но даже так, с его показной черствостью, я знал, что ему не все равно. И от этого было как будто даже спокойней. Но тем, что радовало меня не меньше дружбы с Йозефом, было окончательное исчезновение насмешек и издевок нашего класса в сторону мальчика. Его не просто оставили в покое. Все сделали вид, будто его не существует вовсе. Но я знал, что это нравилось Йозефу даже сильнее, чем простое снисхождение других. Он наконец мог чувствовать себя спокойно, чего не хватало ему с самого начала. И хотя я знал, что в его душе так много тревоги, боли и разочарования, лезть к нему я больше не пытался. Возможно, просто глупо верил, что когда-то он сам решит поделиться со мной всем, что все еще так отчаянно скрывал за холодной оболочкой. А к этому я был готов заранее, зная, что я должен сделать все возможное, чтобы этот чудик почувствовал себя нужным хотя бы кому-то в этом давящем на душу мире. Весеннее утро я любил как будто намного сильнее собственных картин. Когда несколько особенно ярких лучей настойчиво пробиваются в окно, мягко касаясь сонного лица, невозможно думать о тревоге и проблемах, которые окружают меня в остальное время. Сегодня, кажется, было особенно тепло. Если обыкновенно я просыпался и еще несколько минут медлил, чтобы скинуть с себя одеяло, то сегодня этого делать не пришлось. Было ощущение, что весной меня даже не раздражает назойливый звон будильника, хотя сейчас мне повезло проснуться чуть раньше него самого. Жаль было только, что весной я не спасался от ругани моих родителей, которые, судя по всему, кричали друг на друга уже достаточно долго. Я появился в дверном проеме кухни достаточно внезапно, но внимания на меня никто не обратил. Хотя это было и к лучшему. Пока отец кричал на мать, обвиняя ее во всех своих неудачах, а мать, напротив, винила в наших бедах именно отца, я пытался позавтракать, пусть и желания как такового не было. Меня все еще не замечали, даже когда я, шутки ради, что-то небрежно бросил отцу. Он и не посмотрел в мою сторону, лишь продолжал наседать на мать, а та, измученно потирая переносицу, задавала вопрос не то себе, не то Всевышнему, почему же ее угораздило связать свою жизнь именно с таким человеком. Убедившись, что на меня в это необычное утро всем было плевать, я достаточно скоро выскользнул из дома, убегая навстречу нудным лекциям фрау Гайзер и хмурым лицам моих одноклассников. Было, правда, среди этих лиц одно особенное, чья хмурость была для меня по-своему дорогой. Йозеф, не изменяя своим привычкам, уже находился в школе, сидел на том же подоконнике, но в этот раз он не читал. Он что-то писал в той самой тетради, полностью приковав взгляд к ней. Я неторопливо подошел, присел рядом, одарив приятеля теплой улыбкой. — Что ты пишешь? — в попытке начать разговор, спросил я. — Новый рассказ, — не отрываясь от работы, произнес он, хотя руку мне все же пожал. — Странно только, что пока он получается достаточно позитивным. — Так ведь наоборот хорошо. Он лишь пожал плечами в ответ. Видя то, насколько он сейчас был сосредоточен, я просто не мог даже пытаться ему как-то помешать, а потому, тихо вздохнув, я выглянул в окно, где уже вовсю из земли пробивались ярко-зеленые ростки новой травы. Кое-где, конечно, все еще лежал снег, но он совершенно не мешал появлению новой жизни. Природа медленно просыпалась после затяжного холодного сна, а зима тем временем напротив уходила на свой заслуженный отдых. Теперь ее я ждал только в следующем году, сразу после осени, которую я внезапно полюбил из-за прихода в наш класс чудика. — Ты сегодня какой-то задумчивый, Ади, — голос Йозеф неожиданно вывел меня из размышлений. Я машинально повернулся к нему и как-то неуверенно и смущенно улыбнулся. — Да, наверное.. Просто весну очень люблю. — А что весной? — Ну как.. Новая жизнь после суровой зимы.. Разве у тебя не так? — Нет, — усмехнулся он, закинув тетрадь себе в рюкзак. — Как по мне, это глупо. Новая жизнь.. Каждый год что ли? Я ничего не ответил на его насмешливую улыбку, но про себя решил, что он отчаялся настолько, что даже природа его не радует. А весной все действительно было как-то иначе. И даже уроки тянулись уже не так долго и как будто живее. Больше не приходилось с замиранием сердца отсчитывать минуты до мимолетной свободы, которая, к сожалению, исчезала все также неизменно быстро. Стабильным оставалось и мое место возле Йозефа, к чему все уже успели привыкнуть. Он сам, конечно, местами относился ко мне максимально равнодушно, но я научился с этим жить. Научился принимать этого чудика со всеми его странностями, излишней отстраненностью и уж тем более грубостью, чего раньше даже представить себе не мог. Возможно, слишком дорожил им, как единственно близким другом, а возможно... Ему нравилось провожать меня до парка. Даже не так.. Он любил идти возле меня с тяжелой сумкой на плече, с горящими глазами рассказывая обо всех книгах, которые только успел прочесть за свою жизнь. Это были единственные моменты, когда мы могли находиться только вдвоем и, как выражался Йозеф, имели возможность освободиться от лишних ушей вокруг. Пусть и совсем на чуть-чуть, ведь даже весна не освобождала меня от возвращения домой, в попытках влезть в жесткие рамки, установленные моим отцом. Я задумывался иногда, что если и метеорит упадет на наш крошечный городок, который даже на карте разглядеть можно с большим трудом, я все равно буду вынужден приходить домой в строго назначенное отцом время. Хорошо было только, что сам Йозеф не испытывал потребности в моем постоянном присутствии, а потому ему было легко прощаться со мной, и про желание видеть меня чаще он никогда не говорил. Возможно, только это спасало меня от жуткого чувства вины, которое было со мной в первые дни нашей дружбы. А потом как-то стало проще. Он ведь не нуждался в моем постоянном присутствии, да и находиться один он привык сильнее, чем находиться с кем-то еще излишне долгое для него время. — Как ты думаешь.. — начал он, когда уже настало время прощаться. Я стоял возле него, по-детски раскачиваясь вперед-назад, словно бы сейчас мне было 10, вокруг меня бы не было проблем и, заглядывая в будущее, я не мог бы даже представить себе, что когда-то все поменяется. Он на секунду остановил поток речи, взглянул на меня излишне недоуменно, а я, уловив этот взгляд, искренне рассмеялся, после чего через секунду улыбнулся и он. — Так вот.. Как ты думаешь, что будет с нами в следующем году? — Не знаю, — даже не задумываясь, ответил я, чуть пожав плечами. — Но явно что-то хорошее, ведь в школе нас больше не будет. Он неуверенно кивнул в ответ, хотя спорить не стал. Я же, окончательно перестав вести себя как ребенок, мягко встряхнул его за плечи, буквально вынудив заглянуть мне в глаза, что он сделал неохотно, как будто опасаясь моих слов. — Я не могу сказать тебе, что будет через год, но я знаю, что я буду рядом с тобой. Мы же друзья, верно? А друзья всегда держатся вместе. Согласен? Йозеф колебался всего секунду. Почти сразу после моих слов последовал его тихий, но, кажется, вполне уверенный ответ, который только мог быть в такой ситуации и в особенности от такого человека. — Я? Да.. Согласен. Я благодарно кивнул, убрал руки с его худых плеч, а после, поймав его необычно теплую улыбку, заметить которую сразу было тяжело, искренне улыбнулся в ответ. Все же не был он такой глыбой, которой пытался казаться в глазах других. По крайней мере я видел намного больше, чем остальные, что просто не могло меня не радовать...