Neuling

Этой ночью я снова плохо спал. Родители мои целый час ругались на кухне и, похоже, совсем не собирались останавливаться. Я давно сбился со счету, который раз за этот час я переворачивался с одного бока на другой в попытках хотя бы просто прикрыть глаза. Крики отца становились все громче, мать сама уже давно потеряла самообладание и кричала на него в ответ, но хуже всего было то, что от всей их ругани у меня раскалывалась голова. Я даже не мог как-то отвлечься, ведь звук разбитой посуды, ударов по стенам и кухонной утвари не давал мне ни на секунду расслабиться. Только я пытался погрузиться в собственные мысли, где все было тихо и спокойно, как очередная разбитая тарелка летела вниз, на усеянный мелкими осколками пол, и выводила меня из такого до боли хрупкого равновесия, заставляя нервно вжиматься в холодные простыни. Будь у меня сестра или брат, наверное, было бы чуточку проще выносить каждодневные ссоры, но родители отчего-то остановились на мне одном, решив, что я единственный должен был стать мучеником этого кошмара. Все же новая жизнь весной не начиналась полностью. Какие-то отголоски прошлого все равно оставались на своих местах. Осознавать это всякий раз было почему-то тяжело, как будто действительно все мои надежды на лучшее были лишь глупыми фантазиями так и не выросшего ребенка. Ребенка, навеки запечатанного в пустых ожиданиях. Я все время был где-то вдали отсюда, все время под иным углом смотрел на этот мир, даже не замечая, насколько он бывает жесток. Ведь именно поэтому, быть может, я и не обратил внимания сразу на эти тычки в сторону Йозефа. Возможно, я бы мог помочь ему раньше.. Разочарованно вздохнув, я поднялся с постели. Прислушался. С кухни больше не доносилось звона разбитой посуды или криков родителей. Теперь же их ругань, чуть приглушенная из-за прикрытой двери, доносилась из их спальни. Я взглянул на себя в зеркало: сонный, с растрепанными волосами и до жути уставшими глазами.. Видок явно не самый лучший. Но что я мог поделать? Даже несмотря на сильное желание поспать, возвращаться обратно в постель я не хотел. Идея сбежать на улицу появилась в моей голове слишком неожиданно и быстро, но противиться ей я не мог. Смысла собираться тихо вовсе не было. Родители все равно ничего не слышали из-за собственных криков. Я торопливо оделся и выскочил за дверь, почти что побежал куда-то вперед, прекрасно зная, что мой путь оборвется у парка. Там мы стали видеться достаточно часто. Обыкновенно мы даже не договаривались о встречах, особенно ночных. Но чуть ли не всякий раз, когда я оказывался в парке, Йозеф тоже был там. Иногда, конечно, я не заставал его, но, когда мне удавалось увидеть его среди ночной темноты, любые проблемы и переживания сходили на нет. Мы могли долго молчать, смотреть в чернеющее небо и валяться на холодной траве, но я все равно чувствовал себя спокойно только возле него. А потому сейчас, заворачивая в сторону парка, я надеялся встретить Йозефа, полностью убежденный, что больше ничего не успокаивает меня так же сильно, как этот низенький хромой парнишка с холодным взглядом и равнодушно-пренебрежительным видом. Он был там. Сидел по обыкновению на нашей поляне, держа в руках свою тетрадь. Ловил вдохновение, значит.. Я максимально бесшумно, насколько это было возможно, подошел к мальчику, присел рядом и, дождавшись, когда он обратит на меня внимание, крепко пожал его руку. — Пишешь? — Да. По ночам слишком много мыслей, а к утру, если не записать, почти все забываются.. Я понимающе кивнул, хотя в этом не смыслил от слова совсем. Но ему, казалось, это было не столь важно. Ему даже нравилось, что у нас различаются интересы. Он всегда с любопытством разглядывал мои картины, которые удалось проносить ему по ночам, а я с таким же восхищением, с каким и обычно, читал его работы, на которые получал разрешение, хоть и проходя долгие упрашивания. — А ты почему не спишь? Родители опять? — Ругаются снова. Сон вовсе не идет. В этот раз понимающе кивнул он, хотя теперь уже он не понимал меня так хорошо, как мне бы хотелось. Но с другой стороны.. Йозеф никогда не заставал ругани в своей семье. По крайней мере такой сильной точно. А потому я уже давно не удивлялся его скромным попыткам понять меня. — Ты скоро допишешь? — я решил перевести тему, покосившись на потрепанную тетрадь в руках мальчишки. — Нет, не думаю. А что? — Да так.. Почитать хочется. Он только усмехнулся в ответ, записав еще несколько строк. Я плохо разбирал его почерк в темноте, но, судя по расслабленному взгляду Йозефа, в тексте не было чего-то тревожного и болезненного. Возможно, это будет первая работа за весь год, когда он напишет что-то действительно спокойное и даже.. позитивное? Я слабо улыбнулся своим мыслям, надеясь, что действительно так и произойдет. Писал он, правда, недолго. Почти сразу после моего ответа он закрыл тетрадь, вложил в нее ручку, а после улегся прямо на траву, всматриваясь в ночное небо. Недолго думая, я лег рядом. В конце концов, прохладная трава отлично остужала разгоряченную после беготни кожу. Мне было спокойно. Поистине спокойно от осознания того, что он рядом. И пусть Йозеф не мог должным образом понять меня, он мог находиться рядом. Этого было достаточно. — Так значит.. Весна — это новая жизнь? — вдруг спросил он, не отрывая взгляда от неба. Звезды сейчас были особенно яркими. Никогда прежде я не видел чего-то такого же прекрасного. Хотя... Прекрасным была фигура полностью сосредоточенного мальчика за первой партой, когда он что-то неспешно писал. Прекрасным был шелест тонких страниц под его аккуратными холодными пальцами, запечатлеть которые на бумаге было бы большим успехом. Прекрасным был его местами неразборчивый почерк, где приходилось с минуту думать о том, какое же слово он умудрился написать настолько непонятно. Прекрасным был и его темный цвет глаз. Точь-в-точь как ночное небо над головой, только, быть может, чуть ярче. Все же существовало что-то намного лучшее, чем эти звезды. — Именно.. — с трудом борясь со странной теплотой на щеках, произнес я. Он немного помолчал, правда на небо больше не смотрел. Вместо этого он вовсе прикрыл глаза, как будто о чем-то сосредоточенно думал. Я замечал пару раз подобное с его стороны, но всякий раз старался не тревожить его. Кто знал, чем было для него такое состояние. Он один знал, разумеется. И только он один знал содержание всех своих мыслей, о которых я мог только догадываться. Но в таком положении он пробыл недолго. Всего через пару минут Йозеф, распахнув необычно большие глаза, уселся обратно на траву, слишком внимательно взглянув на меня. Я повторил за ним. И вот теперь мы сидели друг на против друга и как-то особенно странно заглядывали друг другу в глаза. Он что-то усердно искал в моем взгляде, а я чуть растерянно пытался понять, не совершил ли я где ошибку, не задел ли его лишний раз своими словами и не испортил ли я нашу дружбу, что была для меня самой большой ценностью этого мира. — Ади? — как-то тихо спросил он, опуская взгляд куда-то вниз. — Да? Он медлил, сверлил землю черными глазами и отчаянно старался не смотреть на меня, но как будто бы... как будто бы ему напротив этого хотелось? Я не знал наверняка, а строить догадки не любил. Но мысль, что, возможно, ему было не меньше меня важно сохранять контакт глаз, придавала немного больше спокойствия, чем было и так. — Могу я.. довериться тебе? На пару секунд я буквально затерялся в глухой ночи. Довериться? Мне? Я не верил тому, что слышал. Наверняка я по глупости отрубился почти сразу, как оказался лежащим на траве, и сейчас я просто просматривал излишне странный сон. Забавным было лишь то, что я не спал. Все сейчас происходило взаправду. И сам Йозеф, и его слова, и эта прохладная ночь... Все было настоящим. Ответил я не сразу. Просто не верил. Не мог поверить, что этот отстраненный от всех мальчик сейчас был готов доверять мне. Не просто общаться со мной и проводить время вне школы, но и.. открыть часть своей души, что была недоступна такое долгое время. — Да.. Да, конечно, Йозеф. Ты можешь.. Безусловно, можешь. Он слабо кивнул в ответ, но еще какое-то время молчал, правда теперь он смотрел на меня. Глаза, каких я не видел прежде, чуть растерянно бегали по моему лицу, будто пытались за что-то зацепиться, удержать мальчишку от падения в глубокую яму страха. Изящные пальцы, точно предназначенные для игры на фортепиано или скрипке, сейчас крепко вжимались в колени, а непривычно мне бледные губы были слегка поджаты, словно бы он отчаянно колебался с ответом. Вероятно, просто боялся. Но влезать я не смел. Мои слова или действия не сделали бы ситуацию проще. Быть может даже и вовсе оттолкнули бы мальчика, чего я совершенно не хотел. — Мне.. мне тяжело, — тихо и неуверенно начал он, снова опустив глаза, будто он стеснялся в эту секунду смотреть на меня. — Тяжело стало держать все в себе, — продолжил он, еще крепче вцепившись в свои колени. Боялся. Определенно боялся, что я посмею оттолкнуть его или вовсе высмеять. Но мог ли я поступить так по отношению к единственному человеку, который был мне настолько значим? Я слишком бережно и осторожно, чего сам не ожидал от себя, прикоснулся к его холодным пальцам, без слов выражая искреннее желание ему помочь. Неуверенно он пошел мне навстречу, но я чувствовал этот страх, что разъедал Йозефа насквозь. Крепко сжав его ладонь в своей, я взглянул ему в глаза. В них больше не было насмешливых огней, которые он изредка пускал в меня. Не было того металлического блеска, что я часто наблюдал в секунды, когда нам удавалось встретиться взглядами. В манящей черноте была лишь тревога, последний раз которую я видел в тот роковой день, ставший для меня одновременно самым прекрасным и ужасным. Без слов я просил его продолжить. И он продолжил, хоть и давалось ему каждое слово с большим трудом. — Записи больше не помогают. Я чувствую себя слишком потерянным в этом мире.. Да, меня перестали цеплять и как будто меня вовсе не замечают, но проще словно бы не стало вовсе. Мне тяжело находиться среди давящих стен душных кабинетов, Ади. Тяжело идти через весь город домой и.. тяжело засыпать. Я боюсь, что усну и больше уже не проснусь никогда, будто мне нет места в этом городе, в этом мире... Мне не к кому пойти. Никогда не было такого человека, и я привык просто писать об этом. Писать о своей боли и страданиях, но.. Сейчас это все бессмысленно. Я больше не чувствую спокойствия от того, что пишу. Я сжал его руку сильнее, но ничего не произнес. Он не нуждался в поддержке, о чем я и догадывался ранее. Он просто хотел, чтобы его выслушали. Но слушать его было слишком тяжело. Сердце всякий раз болезненно сжималось, когда до меня долетал его приглушенный голос. Я не мог понять его в полной мере, но я понимал, что никакие мои слова ему просто не помогут. Ему необходимо было выговориться, а потому я, приготовившись к тому, что всю ночь я буду чувствовать боль внутри груди, придвинулся чуть ближе. — Я хотел рассказать хоть кому-то о том, как мне тяжело, но я всегда был один. Я был один, находясь в бесконечной толпе, один среди стен своего дома и один на всей планете. Я не понимал, почему другим удавалось находить кучу друзей, а меня вечно обходили стороной. Я так долго искал проблемы в себе, но как будто ничего не нашел.. Я просто возненавидел всех вокруг, а затем и себя... Его голос дрогнул. По бледным худым щекам потекли прозрачные слезы, и Йозеф, торопливо высвободив руку, отвернулся закрыв ладонями лицо. Я и сам едва держал свои эмоции под контролем. Не то, чтобы я был сентиментальным нытиком, ведь строгость отца запрещала мне даже виду подавать, что я могу заплакать, но от слов мальчика тяжелый ком мгновенно подступал к горлу и следовать правилам отца становилось все сложнее. Я решил пересесть так, что теперь мы снова находились друг напротив друга. Медленно потянув его руки вниз, я открыл его заплаканное лицо, успев подумать, что он вот-вот оттолкнет меня или вовсе попытается убежать. Но он сидел на том же месте, лишь немного удивленно глядел в мои глаза, по привычке что-то выискивая в них. Я хотел было что-то сказать, но он опередил меня, и голос его звучал все также тихо, но теперь как будто даже не так болезненно.. — Почему ты решил связаться со мной? Я ведь такой неприятный по их словам. Зачем тебе я? — Глупости. Ты.. Ты совсем не такой. Ты удивительный. Правда удивительный. Совершенно не похожий на остальных. В тебе есть и скрытая теплота, которую ты так отчаянно прячешь, и твердость, которой многим не хватает. Ты особенный, Йозеф. — Особенный.. Конечно, — перебил он с горькой усмешкой. — Ядовитый хромой карлик не может быть таким же, как остальные. — Да нет же. По-хорошему особенный. По крайней мере, для меня... Сначала он даже улыбнулся моим словам, а потом отчего-то эта слабая улыбка на его губах померкла. Он снова опустил глаза, хотя в этот раз сам крепко ухватил меня за руку, будто боялся, что я в один миг растворюсь в воздухе, как и его мимолетное спокойствие по утрам на пути в школу, когда его не трогал никто. — Мне страшно, Ади.. Страшно, что когда-то это все закончится. Наша дружба закончится, понимаешь? Кроме тебя в моей жизни больше никого нет. Я не знаю, как долго ты будешь считать меня особенным, после чего обязательно поймешь, что я действительно ничтожен, как и говорят другие. — Другие просто идиоты, — нахмурился я, сам не понимая, что же меня так разозлило. — А ты никогда не был таким и не будешь. Я уверяю тебя, ты и через 10 лет, и через 15, и через 20 будешь все так же нужен мне, как никто другой. Он еще долго сверлил меня взглядом, буквально проникая в самую глубину моей души, в попытках различить правду от лжи. Но я не врал. И даже не приукрашивал. Напротив, я говорил лишь то, что думал и что знал сам. Видимо, он убедился в этом, а потому слабо кивнул в ответ, а затем сделал то, чего я совсем не ожидал от него. Излишне неуверенно и боязно, как будто никогда прежде он не делал подобного, Йозеф обнял меня, обвив худыми руками мою шею. Он уже давно не плакал, хотя я все равно чувствовал собственной кожей, какими холодными были его влажные от слез щеки. Чуть смущенно я обнял его в ответ, прижав его к себе так крепко, что на первых секундах даже показалось, что он вот-вот задохнется. Но все обошлось. Он расслабился в этих объятьях, позволил себе после столького времени страданий побыть слабым и ощутить себя под защитой другого человека. Я снова будто где-то затерялся, когда чувствовал, насколько близко ко мне он сейчас находился. Когда-то я не мог и подумать даже, что просто смогу касаться его, а сейчас.. Мы обнимались. Взаправду обнимались и это вовсе не было сном. Глупая смущенная улыбка не сходила с лица даже когда нам пришлось отстраниться друг от друга. Я улыбался, когда мы снова до бесконечности долго глядели на звезды. Улыбался, когда шел домой, окрыляемый светлым чувством. И только по приходе домой улыбка стерлась мгновенно, как только я увидел в освещенном коридоре собственного отца с зажатым кнутом в правой руке... *** — Где ты был? — не сразу донесся до меня вопрос. Я еще долго ошарашенно оглядывал высокую фигуру человека, которого боялся и презирал одновременно. Сил ответить что-то попросту не было. А отец злился все сильнее. Глаза его, налитые кровью вперемешку с искренней ненавистью, буквально прожигали меня насквозь. Невольно я опустил взгляд, чуть попятился назад, глупо надеясь, что все обойдется. Зря. Видя мои жалкие попытки избежать положенного мне наказания, он злился лишь сильнее. До скрипа сжав кожаную ручку кнута в ладони, он сделал большой шаг ко мне, отчего сердце в груди заколотилось как бешеное. Я не спасусь. Даже если буду очень просить, даже если поклянусь больше никогда не выходить из дома. Он не смилуется, как бы хорошо я ни старался убедить его. Мать видела мое состояние. Разумеется, от ее внимательных глаз не мог ускользнуть явный страх, коим пропитан я был насквозь. Она быстро ухватила отца за локоть, попыталась что-то сказать и даже вовсе хотела закрыть меня собой, но разъяренный их ранней руганью отец, узнав о моих похождениях, был неумолим. — Отойди немедля, Клара, иначе огребешь и ты! — крикнул он, рывком замахнувшись на нее свободной рукой. Спасения мне было ждать не от кого.. Меня и раньше часто пороли, особенно когда я был помладше. На какое-то время это действительно помогало, и я становился идеально послушным ребенком, который боялся лишний раз не так взглянуть в сторону отца. Но с возрастом он стал реже заниматься моим воспитанием, а вспоминал о волшебной силе кнута лишь в редких случаях, когда я по глупости своей начинал излишне грубо с ним разговаривать. А затем кнут и вовсе сменился на глухие пощечины и ощутимые подзатыльники, терпеть которые было намного проще. Я не был глупцом. Понимал, что если накосячу слишком сильно, моей спине вновь придется вспомнить ту адскую боль, которую я ощущал всякий раз, получая очередное наказание. Да и делать вид послушного сына у меня получалось почти всегда. Исключением были лишь разговоры о моем будущем, где я уже сдерживаться не мог. Не знаю только, почему именно сегодня мне не повезло. Почему он впервые за долгое время заметил мое отсутствие и почему именно в этот день, зная, что после ссоры с матерью он будет зол, я решил сбежать. Весь вид отца в эту секунду говорил лишь о том, что сегодняшнее наказание будет намного хуже всех предыдущих вместе взятых. Я не сопротивлялся, когда шел в ту проклятую комнату с одним единственным маленьким окном и обшарпанными стенами. Не сопротивлялся я и когда он велел раздеться до пояса. Я не знал, останусь ли я жив после этого, но как будто бы я не сожалел ни о чем, что произошло с момента моего побега. Вероятно, отец, нанося первый, самый болезненный удар, думал, что я размышляю лишь о своем проступке, но я, плотно сжав губы, подавляя глухой вскрик, думал лишь о том разговоре на поляне. Я думал о Йозефе, о том, как сейчас хотелось снова оказаться на улице, лежащим на холодной траве, и о чем-то тихо разговаривать с этим странным на вид мальчиком. Но чем сильнее отец наносил удары по спине, тем труднее получалось у меня думать о единственном человеке, ставшим моим спасением. Я даже не считал, сколько раз толстый конец кнута прошелся по обнаженной коже, оставляя после себя ярко-красные полосы. Я лишь крепко держался обеими руками за стену, пытаясь не рухнуть на пол, и отчаянно старался не закричать. Еще много лет назад, во время самых первых порок, я уяснил, что от моих криков он начинает злиться лишь сильнее. Я, конечно, и подумать не мог, возможна ли злость еще более явная, чем сейчас, но рисковать не хотел. Наверное, я не сделаю хуже, но и лучше тоже не будет. Удерживаться на ногах становилось все тяжелее. Я хотел упасть на пол, сжаться в жалкий комок, наполненный лишь ненавистью и страхом, и просто отчаянно пытаться прийти в себя. Было ли это вообще возможно? Спина буквально горела. Я не знал, было ли на ней хоть единое живое место, успевшее уцелеть от яростных ударов. А он все не прекращал. Он будто потерял самообладание, вымещая на мне весь гнев, появившийся в нем еще с самого начала ссоры с матерью. Мои ночные похождения стали для него лишь спусковым крючком. В тишине старой комнаты был слышен лишь звук, с которым кнут тяжело ударялся о мою спину, и прерывистое дыхание отца, не желавшего дать мне хотя бы минуту передышки. Первые капли алой крови остудили разгоряченную кожу. Но боль они не уменьшили. Скорее напротив, как будто стало еще хуже. Я едва мог соображать. Голова буквально разрывалась на части, хотелось кричать, плакать и выть от боли, но не было ни сил, ни возможности. Я был вынужден терпеть и надеяться, что отец все же сжалится надо мной. Возможно, крайне неприятный вид моей крови заставил его отступить. Он раздраженно выдохнул, швырнул кнут в сторону, и, только когда за ним захлопнулась старая покосившаяся дверь, едва не сорвавшись в петель, я рухнул на колени, захлебываясь собственными слезами. Казалось даже, что нет сил дышать. Не было сил и двинуться лишний раз. Я просто чувствовал, как мне становится все хуже и хуже. Перед глазами плыло, мысли путались меж собой, а затем я и вовсе погрузился во тьму, затерявшись во времени. *** Просыпаться было больно. До ужаса больно не то, что пошевелиться, но и просто моргнуть. Странным было лишь то, что назойливый звон будильника в это утро отчего-то не беспокоил меня. Быть может, я лишился слуха? Или вовсе умер после всего, что пришлось мне пережить вчера. Разве может мертвый человек продолжать исправно просыпаться по будильнику и в целом продолжать размеренную жизнь, существовавшую когда-то до его смерти? Но я был жив. К счастью или к сожалению, думать не хотел. Я был жив и чувствовал это слишком хорошо, ощущая жгучую боль в спине. Однако окончательно я понял, что все еще был жив, только когда увидел перед собой мать. Она сидела с краю кровати, по обыкновению такая хрупкая и невесомая, от одного вида которой сердце буквально разрывалось на части. Я не понимал, что она здесь делает и почему именно ее теплые касания по моему сонному лицу разбудили меня, но я был счастлив. Счастье это, не разлучаясь, шло рука об руку с глухой болью, с которой я сейчас смотрел на мать. Последний раз я чувствовал подобное по отношению к ней несколько лет назад. Со временем чувства как-то притупились. А может просто я стремительно взрослел... Сердце замирало всякий раз, когда я видел, как по ее аккуратным бледным щекам стекала одинокая слеза. Я слишком редко видел, как она плачет, особенно в последние годы. Но в этот раз ее слезы были неизбежны. Мне хотелось, перечеркнув всю свою раннюю отдаленность, броситься ей на шею и, шепча искренние слова любви, пытаться ее успокоить. Но я не мог. Проклятые раны на спине не давали мне даже немного приподняться. А она все понимала. Понимала, насколько мне было больно и насколько сильно я ненавидел собственного отца. Правда, ничего сделать с этим не могла. Я убедился в этом, когда спустя какое-то время разглядел на ее щеке красный след от пощечины. Значит, снова ругались. Конечно.. Она не могла просто смириться с тем, что он сотворил вчера. Но ее попытки оказались безуспешны. — Ади.. — прошептала она, мягко коснувшись моих волос. Голос ее дрожал, по лицу все еще текли слезы, но она так старалась не показывать своей боли, что чувство жалости перед ней лишь увеличивалось. Сквозь безумную боль я кое-как поднялся, сел возле матери и крепко, насколько мне позволяли остатки былых сил, сжал ее руку в своей. — Мам, все нормально.. Не переживай за меня, — произнес я с огромным трудом, хотя лжи в моих словах было даже больше, чем воды во всех вместе взятых океанах этой планеты. Она покачала головой, свободной рукой вытерла соленные слезы со щек, а после снова бережно дотронулась до моей головы. — Мне так жаль, милый.. Так жаль.. — Перестань. Подумай лучше о себе. А я справлюсь. Я же сильный, так? Мать с трудом удержалась, чтобы вновь не расплакаться, на что я только сильнее сжал ее руку, пытаясь внушить ей хоть немного уверенности. Это мало чем помогло, но я понимал, что так скоро она все равно не успокоится. Мне хотелось рассказать ей о том, насколько мне тяжело и больно, но я просто не мог заставлять ее волноваться еще сильнее прежнего. Мне приходилось молчать, скрывать все то, что я чувствую, даже сильнее, чем скрывал свои секреты Йозеф. И все это ради ее спокойствия. — Нужно обработать твои раны. Нельзя оставлять все вот так, — наконец проговорила она, уже когда ее голос практически не дрожал. — Ты ведь знаешь, что он не одобрит. Он запрещает обрабатывать то, что является наказанием. Но она уже не слышала меня. Всего на несколько мгновений она вышла из комнаты, а затем вернулась с тяжелой аптечкой в руках. Больше всего я боялся не боли, с которой вата, насквозь пропитанная спиртом, коснется рваных ран, а момента, при котором отец нас заметит. Возможно, мне он ничего не сделает, но мать пострадает однозначно. Ее, правда, это совсем не беспокоило. Чуть ли не силой она уложила меня обратно на живот, отсекая всякую возможность как-либо попытаться ее переубедить. Я не мог видеть, что именно делала с моей спиной мать, но зато я мог чувствовать каждое ее касание. В первые секунды, как только холодный спирт попал внутрь самых глубоких ран, я ощутил, как сильно мне вдруг захотелось кричать. Казалось даже, что вчерашние удары не были такими болезненными, как легкие соприкосновения ваты с моей кожей. Пальцы матери ощутимо дрожали, но я прекрасно понимал почему. Все же не часто ссоры с отцом доходили до такого, чтобы я нуждался в срочной обработке. Но я не сопротивлялся. В этом не было ни сил, ни смысла. Скорее, я просто максимально терпеливо дожидался, когда же услышу такое желанное "все готово". Но мать не торопилась заканчивать. Она лишь максимально бережно, насколько вообще позволяла ситуация, касалась моей кожи, залечивая как будто не только физические, но и душевные раны. Вместе с бинтами на меня ложилась как будто и прочная защита от всех бед вокруг. Теплые пальцы матери мягко скользили по коже, когда она осторожно закрывала раны от попадания чего-то ненужного извне. Я словно больше не чувствовал боли, когда она так заботливо прикасалась ко мне. Правда, боль все же вернулась, когда я по завершении всех ее манипуляций вновь уселся на постели и взглянул на нее. В ее глазах по-прежнему была эта удушающая смесь сожаления и тревоги. Она так хотела сделать мою жизнь лучше, что не заметила, как растворилась в бесконечной ругани с моим отцом. Она старалась лишний раз не перечить ему, когда он отчитывал меня по пустякам, а ведь ей так хотелось вмешаться, защитить меня.. — Ты вчера был с Йозефом? — негромко спросила она, будто опасаясь, что отец из соседней комнаты услышит весь наш разговор, все до мелочей, что заставит его обозлиться лишь сильнее. — Я.. Да. Но я не ожидал, что встречу его. Я просто хотел сбежать в тот парк, а там уже был Йозеф.. Наша встреча не была запланирована. — Но ты хотел, чтобы он был там. Как и раньше, когда сбегал из дома. — Да, я.. — начал я, но вдруг осекся, взглянув на мать. — Так ты знала? С самого начала все знала? — Ты слишком небрежно вешаешь пальто на крючок. Утром, когда я замечала, что пальто висит не так, как я обычно его вешаю, я понимала, что ты выходил куда-то ночью. Я ухватился за голову обеими руками, чуть согнулся под тяжестью собственного стыда, а затем, ощутив, как заныла спина из-за моего непредусмотрительного действия, неохотно выпрямился, заглянув в отчего-то вдруг потеплевшие глаза матери. Она знала.. Знала, но ничего не говорила ни мне, ни отцу. Знала, что я сбегаю из дома по ночам, что пропадаю черт знает где, а затем почти под утро возвращаюсь домой и "небрежно" вешаю на крючок пальто, выдавая себя этим глупым жестом. — Но почему ты.. — Я хотела, чтобы ты был счастлив. А кроме Йозефа ничего не делает себя счастливым. Мне не хотелось разрушать все, что у тебя было, поэтому как будто единственным выходом было мое молчание. Я смотрел на нее со смесью удивления и.. благодарности? Только сейчас как будто, за долгие годы, что я прожил бок о бок с матерью, я понял, как на самом деле сильно она меня любила. Понял, что в ее мимолетных взглядах, случайных касаниях и в этой заботе, что иногда даже раздражала меня, было намного больше любви, о чем я даже представить себе не мог. Она дорожила мной так сильно, что была готова буквально на все, лишь бы увидеть на моем лице улыбку. Для нее эта улыбка была самым дорогим подарком на всем свете. Я сглотнул поступивший к горлу ком, с большим трудом сдержал слезы, когда смотрел на ее родное лицо. Я и не обращал внимания раньше, насколько же уставшей она была от того, что каждый день происходило дома. В уголках ее добрых по отношению ко мне глаз скопились морщины. Такие ранние для ее возраста... Трудно было не заметить, как стремительно менялась она, как разрушали ее постоянные скандалы и как тяжело ей было пытаться делать вид, что с ней все в порядке. Но я каким-то образом умудрялся не замечать этого. Быть может, ссоры с отцом заставляли меня концентрироваться только на тщательном обдумывании каждого своего следующего шага, поэтому я не видел всех страданий своей матери? Переступая через противную боль, я буквально упал в ее объятья, вжавшись в ее хрупкое тело так сильно, словно бы мы виделись в последний раз. Сейчас я утыкался в ее плечо мокрым от слез лицом почти так же, как и в далеком детстве, когда только ей удавалось меня успокоить. А она, заплакав в ответ, принялась обсыпать мою голову поцелуями. Нежные и теплые они согревали меня, защищали от проблем и дарили настоящее спокойствие. Я отчаянно жался к ней, в надежде больше никогда не чувствовать боли и разочарований. Знал прекрасно, что рядом с ней, без деспотичного отца, я наконец увижу, что такое семейная любовь и тепло. Но сейчас я мог лишь крепко обнимать ее и тихо плакать, не помня, когда последний раз сидел вот так и рыдал ей в плечо, позабыв о гордости и упрямстве. — Ади, все будет хорошо.. Все будет хорошо, — тихо шептала она, заботливо поглаживая меня по черным взлохмаченным волосам. Я ничего не ответил. Хотелось так много сказать ей.. И о том, как сильно я люблю ее, и о том, как мне надоело такое паршивое отношение отца в ее сторону. Но сил и слов как будто не было. Да и нужны ли слова, когда все мои действия говорят сами за себя? Со временем мне стало лучше. По крайней мере больше я не плакал, а лишь продолжал утопать в ее объятьях, не желая ни на секунду отстраняться. Да и она вовсе не хотела меня выпускать. Мы просто молча прижимались друг к другу, говоря обо всех чувствах без слов. Мне даже удалось забыть о невыносимой боли в спине, которая будет мучить меня еще долгое время. Сейчас, находясь рядом с матерью, я мог отпустить все, что когда-то меня тревожило. Пусть на время, но как будто этого было достаточно. В коридоре хлопнула входная дверь. Это отец, видимо, решил, что пора ему было уходить на работу. Не знаю, слышал ли он наш разговор и знал ли он вообще о том, что мать все это время провела со мной. Мне было плевать. Сейчас я не хотел думать о чем-то ином, особенно о том человеке, что окончательно стал моим врагом. Но всему было свойственно заканчиваться. Так получилось и сейчас, когда я был вынужден отстраниться. В каком бы я ни был состоянии, учебу мою никто не отменял. Я знал это слишком хорошо, а потому сейчас должен был, сквозь боль и дикую усталость, как-то добраться до школы, в надежде успеть хоть на несколько уроков. Из-за всего, что было этим утром, я полностью потерял счет времени. Мать меня не торопила, за что я был ей благодарен. Более того, именно она помогла мне одеться, видя, что я не в состоянии элементарно встать на ноги. Я понятия не имел, как должен был дойти до школы, если даже до входной двери я дотащился с огромным трудом, пару раз чуть было не рухнув на пол. Сумку с собой я решил не брать. В конце концов, я все равно почти ничего не записывал, а брать ее ради альбома и уже повидавшего жизнь карандаша смысла не было. Не было ни желания, ни сил рисовать. Хотелось сейчас наплевать на все запреты и указы отца и просто остаться дома, скрыться от его мрачного взора под одеялом и не знать больше ни горя, ни страданий. Но как бы я ни желал поступить по-своему, мне все же пришлось собрать все оставшиеся силы внутри себя и надавить на ручку двери, позволив прохладному утреннему ветру обдать мое лицо.