Not good enough.

Новая затяжка сигаретой отозвалась в груди приятной истомой. Глядя в потолок, Чонин неторопливо выдыхал дым. В комнате отчётливо стоял тяжёлый аромат табака, а снизу доносились приглушённые голоса: тихая ругань, обрывки фраз, чей‑то резкий смех. Не обращая на это внимания, он продолжал неспешно курить. Приподняв руку, Чонин зацепился взглядом за белоснежные следы на коже — старые шрамы, пересекающие запястье. Ухмылка тронула его губы, но вышла какой‑то вымученной. — Вот, блять… — выдохнув дым, он уронил руку на подлокотник дивана. Внизу вновь послышался женский смех, за которым последовал звон разбитой бутылки. — Заебали… Он выбросил окурок в импровизированную пепельницу — стакан, наполовину заполненный окурками и пеплом. Всё тело ощущалось ватным и неповоротливым, словно он только что очнулся после долгого сна. Пальцы уже потянулись к наушникам, когда дверь в комнату резко распахнулась. Чонин открыл глаза и уставился на фигуру Сынмина. Тот стоял на пороге, с мокрых волос капала вода, оставляя тёмные пятна на полу. — Сколько он видел? — с пренебрежением поинтересовался Сынмин, неторопливо вытирая волосы полотенцем. Чонин поднялся с дивана, машинально поправил волосы и отвёл взгляд — тот затупился за стену с потрёпанными обоями, где краска местами облупилась, обнажая серую основу. От Сынмина пахло гелем для душа — в этом хаосе это было единственное, что хоть как‑то напоминало о порядке и чистоте. Чонин с нажимом провёл пальцами по ранам на запястье, будто пытаясь стереть следы. — Не ебу, — глухо ответил он. — Но я видел куда больше. И слышал. Используем это в наших целях. Сынмин замер, на мгновение, потом медленно поднял брови, оценивающе глядя на Чонина. В его глазах мелькнуло что‑то вроде уважения — или, может, просто интереса. Он отложил полотенце, подошёл ближе. — И что ты предлагаешь? — голос его стал тише, серьёзнее. Чонин усмехнулся, но на этот раз в усмешке было больше уверенности. Он поднял голову, и посмотрел прямо в глаза Сынмину. — У нас есть козырь. И мы его разыграем. Сынмин бросил полотенце на рядом стоящий стул. Его движения сопровождались протяжным хохотом, а затем — звонким грохотом разбитого стекла на нижнем этаже. Сынмин даже не повёл и взглядом. Зато Чонин тут же повернул голову и устремил напряжённый взгляд прямо на дверь, словно пытался сквозь неё разглядеть, что происходит внизу. — Хочешь заставить его заткнуться? — чуть наклонив голову набок, Сынмин рассматривал острую линию нижней челюсти Чонина, словно оценивал что‑то. — Они тебя не заебали? — спокойно поинтересовался Чонин, продолжая смотреть на дверь, за которой смех уже затих, сменившись невнятными возгласами и шарканьем ног. — Время уже утро. — Да без разницы, — равнодушно протянул Сынмин, небрежно поправив свои влажные волосы. — Потрахается сейчас и уснёт. Мне‑то что? Чонин повернулся, наконец встречаясь взглядом с Сынмином. В глубине глаз парня не читалось ничего: ни ненависти, ни усталости, ни раздражения — только какая‑то всепоглощающая пустота. Это спокойствие выглядело почти пугающим. Чонин усмехнулся, шагнул ближе и, чуть сжав волосы Сынмина у корней, слегка оттянул их назад — не грубо, но ощутимо, чтобы вернуть внимание. Тот даже не вздрогнул, лишь чуть прищурился, сохраняя безразличное выражение лица. — Ты вообще чувствуешь что‑нибудь? — тихо спросил Чонин, не отпуская его волос. — Или уже настолько всё равно? — Чувствую, — спокойно ответил он, глядя прямо в глаза Чонину. — Просто не вижу смысла тратить нервы на то, что не изменить. Завтра повторится то же самое. — Вот как, — хрипло произнес Чонин, опустив взгляд на шею парня. — Нас прервали. Помнишь? Сынмин улыбнулся уголком губ, не говоря ни слова. Он медленно опустился на колени перед ним. Пальцы Чонина крепче сжали его волосы. Из груди вырвался вздох, когда голова запрокинулась.

***

Утро ворвалось неумолимо — резкие лучи солнца пробились сквозь щель в шторах, ударив по глазам. Головная боль тут же сжала виски Джисона, словно тисками, вырывая из груди сдавленный и тяжёлый стон. Он закрыл глаза рукой и зажмурился изо всех сил, чувствуя, как давление в черепной коробке нарастает, будто отсчитывая мгновения до взрыва. Тошнота подступала к горлу волнами. Каждая мышца ныла так, словно его действительно ломали — не один раз, а снова и снова. Тело казалось чужим, непослушным, будто он провёл ночь не в постели, а на поле боя. — Блять… — прохрипел он пересохшим ртом. Язык едва шевелился, прилипая к нёбу, а боль в голове только усиливалась, пульсируя в такт ударам сердца. — Что за… Едва отодвинув пальцы от глаз, он тут же накрылся одеялом с головой — попытка спрятаться от безжалостного солнечного света в душную тьму принесла лишь секундное облегчение. Ткань пахла чем‑то затхлым, смешанным с запахом собственного пота, и это только усилило приступ тошноты. Горечь подступила к горлу, стоило сделать вдох. Воздух в комнате казался густым и тяжёлым, будто пропитанным вчерашними ошибками. Джисон сглотнул, пытаясь унять подступающую волну дурноты, и замер. Стараясь напрячь мозг, Джисон вспоминал вчерашнюю ночь. Мысли разбегались, ускользали, словно песок сквозь пальцы. Перед глазами мелькали обрывки — будто он смотрел обрезанные фрагменты фильма, не в силах составить из них общую картину. Кадры вспыхивали и гасли: чей‑то смех, неясные голоса, резкие движения… Всё расплывалось, теряло чёткость. Но тут перед ним возникли такие знакомые кошачьи глаза — узкие, с чуть прищуренным взглядом, в котором всегда читалась лёгкая насмешка и что‑то ещё, неуловимое. В нос вместо затхлости душного утра ударил резкий, свежий аромат ментоловых сигарет — знакомый до боли, врезавшийся в память навсегда. Пальцы непроизвольно сжали одеяло. В голове, словно удар током, прозвучали те самые слова — такие простые и в то же время разрушительные: «Я люблю тебя.» — Я… я… — бормотал под нос Джисон, сильнее сворачиваясь в клубок под одеялом. Тело дрожало, словно от ледяного ветра, хотя в комнате было душно. Боль в руке вспыхнула, как вспышка фейерверка — резкая, яркая. Ногти невольно продолжали оставлять красные следы на коже предплечья, царапая её в такт рваным мыслям. Воспоминания назло показывали всё чётче, будто кто‑то прокрутил плёнку назад и включил на повторе самый болезненный момент. Он снова видел, как Минхо медленно наклоняется к нему — так близко, что он чувствует тепло его дыхания, замечает мельчайшие детали: лёгкую дрожь ресниц, едва заметную неуверенность в глазах. А потом — резкое движение. Он отстраняется, чуть отступает назад: «Домой». Откинув одеяло, Джисон посмотрел в потолок, кусая свои губы до боли. Тревога и ненависть к себе поглощали его всё сильнее, сжимая грудь невидимыми тисками. Глаза защипало от слёз, а из новых ранок на губах потекла тёплая кровь. Он слизнул её языком — горькая, с металлическим оттенком, — и прикрыл глаза, пытаясь отгородиться от реальности. Дверь в его комнату тихо отворилась, и Джисон услышал осторожные шаги. Открыв глаза, он повернулся и увидел Чана. Тот стоял в проёме, словно надвигающаяся буря: мощный, напряжённый, но в то же время сдерживающий свою силу. Синяки под глазами Чана напоминали следы чёрных чернил — глубокие, въевшиеся. Бледность кожи не украшала его, а скорее превращала в призрака. Взгляд был тяжёлым, но в нём читалась забота — едва уловимая, спрятанная за маской суровости. Сморщив нос, Джисон снова закрыл глаза и отвернулся в сторону, уткнувшись взглядом в стену. Ему не хотелось сейчас разговоров — только тишины и одиночества. — Голова сильно болит? — голос прозвучал тихо, бережно, словно он боялся, причинить боль громкими звуками. Замерев, Джисон не дышал. Чан молча ждал ответа, терпеливо и невозмутимо. Он был готов к нотации, к гневу, к очередному уроку о том, «как надо жить». Думал, что брат будет рвать и метать из‑за его вчерашней выходки. — Болит, — только сейчас Джисон смог произнести хриплым голосом хоть что‑то. Он сглотнул, чувствуя, как сухость во рту делает каждое слово мучительным. — Своё первое похмелье я никогда не забуду, — усмехнулся Чан, присаживаясь на край кровати и протягивая брату бутылку воды. — Это должно помочь. Выпей. Джисон удивлённо поднял глаза. В его взгляде читалось недоверие, смешанное с растерянностью. Он осторожно присел на кровати, пальцы дрожали. Взяв бутылку, он поднёс её к лицу, рассматривая этикетку, словно видел впервые: простые буквы, логотип, штрихкод — всё казалось каким‑то новым, непривычным. Затем, не отрывая взгляда от Чана, открыл её и сделал большой глоток. Прохладная жидкость обожгла горло, но вскоре принесла долгожданное облегчение: сухость во рту прошла, а пульсация в висках чуть утихла. Он сделал ещё один глоток, медленнее, глубже, и почувствовал, как тело понемногу расслабляется. — Спасибо… — еле слышно прохрипел Джисон, отводя взгляд. Голос звучал хрипло, надломлено, но в нём проскользнула нотка искренней благодарности. Чан молча кивнул, и повисла неловкая тишина — не тяжёлая, но полная невысказанных вопросов. Джисон чувствовал, как брат сверлит его взглядом, но не решался поднять глаза. Он боялся увидеть в них осуждение, гнев или разочарование — те самые эмоции, которые ожидал с самого начала. — Мне вот интересно… — голос брата стал чуть строже, но в нём отчётливо слышались нотки непонимания. Джисон напрягся всем телом, сжимая пальцами бутылку так, что побелели костяшки. — Вы что хоть пили? Чан повернулся к брату лицом. Тот сидел лохматый, синеволосый, под глазами синяки и усталость, что не скрывалась. Черное худи ещё сильнее подчеркивало нездоровую бледность кожи. — Ты… Ты не будешь ругаться? — тихо спросил Джисон, постукивая пальцами по бутылке. Ритм был неровным, прерывистым — как его дыхание и мысли в голове. — Нет, — покачал головой Чан, кидая взгляд на переполненную пепельницу у кровати. — С психологом пообщался. И… кури хотя бы не в комнате. Чан внимательно посмотрел на него, и Джисон почувствовал, как щёки начинают гореть. Он опустил глаза, не в силах выдержать этот взгляд — не осуждающий, а какой‑то… понимающий. Он неторопливо двигал бутылку, наблюдая, как остатки воды перетекают по стенкам, собираются в капли, скатываются вниз. — Л‑ладно, — выдавил из себя Джисон, подтягивая к себе ноги и обхватывая колени. Раны на руках горели — не сильно, но ощутимо, напоминая о себе. — Отлично, — тихо сказал Чан, поднимаясь с кровати, — Отдыхай. Если что-то понадобится, зови. Он пошёл к двери. Джисон смотрел на спину — такую широкую, но чуть сгорбленную, будто на плечи брата легла невидимая тяжесть. Кадык на горле заходил вверх‑вниз и пульс участился, отбивая неровный ритм где‑то в висках. Тишина снова повисла между ними — плотная, ощутимая, но не давящая. Только Чан коснулся ручки двери, как голос брата заставил его замереть. — Ты… — начал Джисон, запнулся, потом всё‑таки продолжил, не поднимая глаз. Пальцы его всё ещё сжимали бутылку. — Ты правда не злишься? — Злюсь? — задумчиво протянул Чан, словно заново вспоминая значение этого слова. — Скорее… переживаю. Ты мой брат. И видеть тебя таким… — он замолчал на мгновение, подбирая слова. — Я не хочу, чтобы ты прятался. Не от меня. Как только Чан вышел из комнаты, Джисон опустил взгляд на бутылку в руках. Сердце продолжало биться неровно, словно желая быть услышанным сквозь стены, сквозь тишину, сквозь собственные мысли. Сглотнув тяжёлый ком в горле, он запустил руку в карман худи — пальцы нащупали помятую упаковку. Достав её, Джисон изучил взглядом упаковку: белая, с фиолетовыми буквами «Трамадол». Пальцы слегка дрожали, когда он повертел её в руках — края загнулись, краска в некоторых местах стёрлась, будто она уже не раз побывала в его руках. Он провёл большим пальцем по рельефным буквам, словно пытаясь прочесть их на ощупь.