Марионетка.

— Когда хозяину плохо, марионетка должна ему помочь, верно? — голос «Юнги» был низким, хрипловатым, с легким звериным отзвуком. Красные глаза сверкали в полумраке комнаты, ухмылка играла на окровавленных когда-то губах. Чимин, все еще дрожащий от чуть отступившего жара течки и недавнего оргазма, усмехнулся, прищурив свои морские глаза. — Должен. Зверь внутри Юнги, заставил тело слегка приподнялся на локтях, скрип костей был еле слышен, но Чимин его почувствовал кожей. — Ну так иди ко мне. И я тебе помогу. Чимин не заставил себя ждать. Он встал с кресла и подошел к кровати. Не просто сел – он полез по телу Юнги, как пантера по стволу дерева, подтягиваясь вплотную, пока не оказался сверху, оседлав бедра. Его взгляд, полный вызова и странной жажды, впился в горящие красные зрачки. — Это тело, — прошептал Чимин, ладонь легла на плоскую, все еще слишком хрупкую на вид грудь Юнги, — слишком дохлое для моей сумасшедшей течки. Оно сломается. Сильная рука, движимая нечеловеческой волей, впилась в затылок Чимина, притягивая его вниз, пока их лица не оказались в сантиметре друг от друга. Горячее дыхание зверя обожгло губы. — Может, физическое тело и слабое, — прошипел «Юнги», — но у меня хватит сил. Уж поверь, тебе и одного раза хватит. Он вцепился в губы Чимина. Поцелуй был не похотью – это был захват, заявка на владение, смесь боли и обещания. Чимин застонал в его рот, тело мгновенно откликнулось вспышкой жара. Дверь распахнулась. Хосок, услышавший странные звуки, влетел в комнату, замер на пороге, остолбенев. Его взгляд метнулся от Чимина, сидящего верхом на Юнги, к красным, адским глазам последнего. Шок сковал его: «Что это за чертовщина?!» Чимин и «Юнги» синхронно повернули головы к нему. И в один голос, низкий человеческий и звериный хрип, прорычали: — ВЫШЕЛ. Хосок захлопнул дверь так быстро, что стекла задрожали. Сердце колотилось, как бешеное. Он не понимал, что видел, но инстинкт кричал об опасности и святости момента. Молниеносно он отозвал лишнюю охрану с этажа, отключил камеры наблюдения в комнате Чимина. Сам же встал спиной к двери, как живой щит, готовый в любой момент ворваться обратно. Контролировать. Защищать. Стараясь не думать о том, кто там с красными глазами. Зверь управляя телом «Юнги» уже лез в штаны Чимина, грубая ладонь обхватила его возбужденный член. Чимин выгнулся со стоном, цепляясь за плечи зверя. — У меня не хватит сил на долгие нежности, — прохрипел «Юнги», пальцы уверенно двигались, доводя. — Поэтому давай без прелюдий. — Да я... я уже готов, — выдохнул Чимин, чувствуя, как волна накрывает с головой. Он быстро стянул с себя остатки одежды, откинул одеяло с марионетки. Тело под ним было крепким в своей сути, но физически – изломанным. Переломанные ребра, едва сросшиеся кости... Чимин действовал осторожно, но решительно. Он приподнялся, нащупал вход, и медленно, с подавленным стоном, опустился на возбужденный член «Юнги». «Боже...» - мысль мелькнула в голове Чимина сквозь туман наслаждения. Юнги внутри него был безумно горячим. Не просто физически – энергетически. Это был жар истинного альфы, его первозданной, неукрощенной силы. Доминанта.  Зверь был прав. Одного раза хватило бы с лихвой, чтобы напитать голодное тело омеги. Но Чимину было мало. Он двигался, насаживаясь снова и снова, целуя окровавленные от укусов губы зверя, теряя себя в этом диком, запретном соединении. «Юнги» отвечал грубо, властно, его руки впивались в бедра Чимина, направляя его движения. Чимин кончил первый раз с воплем, судорожно сжимаясь вокруг члена внутри себя. Потом второй, когда зверь перевернул его на спину и вошел снова, глубже, яростнее. Третий оргазм накрыл его, когда он снова оказался сверху, уже почти без сил, но не в силах остановиться. А потом «Юнги» схватил его за талию, прижал к себе с животным рыком – смесью человеческого голоса и звериного рева – и начал втрахивать его в себя с неистовой силой. Чимин кричал, его тело трепетало в экстазе и боли, пока волна наконец не накрыла зверя. Он кончил глубоко внутри, обильно, так обильно, что Чимин почувствовал горячий поток, заполняющий его. И в этот момент связь ударила с новой силой – чистый, неразбавленный экстаз истинного соединения разлился по венам Чимина, смывая остатки боли течки, оставляя только глубочайшее, почти мистическое удовлетворение. Он рухнул на него. Задыхаясь. Ощущая запах, впервые ощущая запах Юнги и зверя в одном лице. Он потерялся в этом. Слышал сбитый ритм сердца, дыхание и руки, что держали его. Спустя какое-то время, он слез с него, дрожа. «Юнги» лежал, тяжело дыша, красный свет в глазах немного потускнел. — Пойдем, я тебя помою, — прошептал Чимин, помогая ему подняться. — Юнги не должен знать. Ни о чем. Зверь кивнул, слабея на глазах. Его движения стали вялыми, неуверенными. Чимин почти нес его в душ, осторожно омывая следы их соития, смывая сперму и пот. Физическая оболочка Юнги была на грани. Когда Чимин укладывал его обратно в чистую постель (Хосок, вызванный шепотом, помог быстро сменить белье – для него вид голого, вытраханного Чимина было частью тяжкой службы, не более, да и осознание что господин пережил течку, в глубине души больше радовала Хоса), красные глаза уже закрывались. — Не могу... больше... — пробормотал зверь, и сознание покинуло тело. На его месте остался просто Юнги – бледный, сломанный, спящий глубоким, естественным сном.

***

К утру показатели Юнги резко пошли вверх. Намджун, пришедший на проверку, ахнул, глядя на мониторы. — Что ты с ним сделал за ночь, Чимин? — спросил он, снимая показания, его взгляд был полон профессионального изумления. — Он... он готов! Надо выводить его из медикаментозного сна. Сейчас же. Процедура прошла успешно. Мин Юнги открыл глаза. Карие. Человеческие. Полные растерянности, боли и глубокой, животной забитости. Голос, когда он заговорил, был тихим, робким, совершенно другим – не тем рычащим баритоном зверя, а сдавленным тенором затравленного человека. Он рассказал свою историю под осторожными вопросами Чимина: сын провинциального доминанта, с другого города, гулянки, пьянки, проигрыш в казино не только своих денег, но и части отцовского бизнеса. Отец не вытащил – продал. Как вещь. Как наказание за непослушание. Сначала в казино, где с него быстро выбили всю юношескую иллюзию всемогущества. Потом – перепродажи, долги, унижения. И наконец – в качестве безнадежного долга к грозному господину Паку. Отказ отца, вычеркивание из семьи. Падение на самое дно. Из доминанта – в марионетку. В грязь. — ...и вот я здесь, — закончил Юнги, не поднимая глаз. — Господин. Чимин наблюдал за ним. Контраст с тем, кто владел этим телом ночью, был разительным. Здесь не было и следа той дикой силы, только сломанная гордость и глубокий стыд. — Твоя задача сейчас, — сказал Чимин четко, властно, — максимально быстро выздороветь и встать на ноги. Ты моя марионетка. Делать будешь то, что я скажу. Грязной работой тебя не займу. Будешь моей тенью. Охранником, компанией, извозчиком, дегустатором. Всем, кем потребуется. Понял? Юнги кивнул, не глядя. — Понял, господин. Чимин ушел, оставив его одного осмысливать новую реальность под присмотром Хосока. Сам же прекрасно понимал: связь с монстром – их тайна, их сила и их оружие. Он ранее, договорился с зверем: не показываться, пока Чимин не позовет. Юнги должен адаптироваться в своем человеческом обличье и привыкнуть к новому миру. Где эпицентр - Чимин.

***

Но адаптация пошла не по плану. Последствия течки и ночи с зверем проявились странно. Юнги не помнил секса, но... что-то было не так. Его тело реагировало на Чимина с мучительной остротой. И это была не только эрекция, которую он пытался спрятать. Когда Чимин случайно касался его руки, проходя мимо, Юнги вздрагивал, как от удара током. Не просто возбуждение – боль. Острая, жгучая, идущая из глубины груди, смешанная с внезапным, яростным желанием... не обладать, а уничтожить. Задушить. Стереть этот лощеный образ, этот спокойный взгляд, этот запах, который сводил его с ума и напоминал о его ничтожности. Желание, чтобы Чимина просто не существовало. Прошли дни. Юнги окреп физически. Но стена между ним и Чимином только росла. Любое невольное прикосновение вызывало вспышку боли и ненависти в его глазах, которую он тут же пытался подавить страхом. Вечером Чимин пришел к нему в комнату. Сел на край кровати. Юнги напрягся, как струна. — Вы что-то хотели? — спросил он глухо, глядя в стену. — Я не понимаю твоей реакции, — сказал Чимин прямо. — В первые дни, пока ты был без сознания, я трогал тебя постоянно. Обтирал, переворачивал. Никакой боли, ничего... этого. Ты что-нибудь помнишь из того времени? Юнги покачал головой. — Ничего. Последнее... Хосок вел меня по лестнице. Потом туман. Очнулся здесь. — Странно, — Чимин нахмурился. — Такого не должно быть. — Он намеренно протянул руку, коснулся тыльной стороной ладони запястья Юнги. Юнги дернулся, как ошпаренный. Глаза дико расширились. Боль сковала грудь. И под одеялом, в области паха, предательски напряглось. Он сглотнул, отводя взгляд, лицо пылало от стыда. — Господин, я... я не могу это контролировать! Не знаю, что со мной! — в голосе звучала паника. Чимин не убрал руку, его прикосновение стало тверже. — Расслабься. Все в порядке. — Его голос был спокоен, но в нем звучала непререкаемая власть. — Твоя реакция на меня... она должна быть такой. Ты должен меня хотеть. Конечно должен. Нити не врут. Связь хоть и не скреплена, она существует. В бессознательном. Глубоко под коркой. Юнги доминантный альфа. Чимин его омега. Осознает Юн это или нет, зверь знает. Чувствует своего. И хочет. Но человек глуп. Затравлен. Сломлен. Юнги резко поднял на него глаза, в них вспыхнуло неподдельное возмущение, смешанное с ужасом. — В смысле... должен? Почему!? — Потому что, я, твой хозяин, — пояснил Чимин, его пальцы сжали запястье Юнги чуть сильнее, чувствуя бешеный пульс под кожей. — Потому что, я, могу тебя заставить себя хотеть. Это в твоей природе. Служить. Желать. Подчиняться. Юнги задыхался. «Я. Альфа. Я был альфой! Как этот... этот омега... Управляет мной!? Доминирует!?» В голове все смешалось: остатки гордости, стертой годами рабства, унизительное возбуждение, невыносимая боль от прикосновения, животный страх и гнев. Кавардак. Чимин видел бурю в его глазах. Он ее провоцировал намеренно, желая запустить бунт. Он запретил зверю появляться, но природа глубже приказов. Суть. Имя. Статус. Это все в крови. Он отпустил запястье. Боль на лице Юнги тут же смягчилась, сменившись растерянностью. Чимин понял: «Стена в сознании Юнги. Запрет, наложенный им самим на себя: "Я недостоин. Я грязь. Я не имею права". И этот запрет физически жгёт его при контакте с объектом и желания, и ненависти.» — Будешь спать со мной, — заявил Чимин внезапно, его решение было мгновенным и безжалостным. Юнги остолбенел. — В смысле... спать? С Вами? — В моей постели, — уточнил Чимин, вставая. — Надо, чтобы ты ко мне привык. Будем ломать твою стену. Твою... самоцензуру. Ты запрещаешь себе меня трогать, считая себя недостойным. Грязным. Лживым. — Он посмотрел на Юнги сверху вниз. — Будем с этим бороться. Практически. Начиная с сегодняшней ночи. Готовься. Он вышел, оставив Юнги в ледяном ужасе и странном, запретном предвкушении. Ад только начинался. Месяц "терапии" лежал перед ними – месяц близости, боли и борьбы за право просто... прикоснуться. За право снова быть в этом мире. Быть человеком. С именем.