Марионетка.

"Терапия" была адом. Медленным, изматывающим, унизительным адом. Начиналось все с малого. Чимин касался Юнги – просто так. Кисть руки. Плечо. Спина. Сначала – лишь легкий дискомфорт, сжатие в груди Юнги. Но с каждой ночью, с каждым прикосновением, боль нарастала. Она становилась физической, выкручивающей мышцы, сводящей челюсти. Возбуждение было неотделимо от нее – мучительное, неконтролируемое, заставляющее скулить от стыда и желания. Чимин пошел в лоб. Он заставлял Юнги спать с ним. Каждую ночь. Он приходил в безупречной пижаме, застегнутой на все пуговицы, ложился рядом лицом к лицу. Близко. Слишком близко. И наблюдал. Первая ночь была кошмаром. Юнги метался, скулил, как затравленный зверь в клетке. Его тело предательски реагировало на близость Чимина – член стоял колом, капая на простыни, а боль выламывала суставы, сводила мышцы в судорогах. Он прятался в подушку, дергался, пытался отползти, но Чимин не позволял. — Не трогай себя, — приказывал Чимин, его голос был холоден, как сталь, хотя его собственное тело тоже отвечало на близость. — Я запрещаю. Ты должен научиться контролировать желание рядом со мной. Выносить мою энергию. Иначе никакого контакта не будет. Никогда. Юнги потерял сознание часа через четыре. От боли. От болевого шока. Его тело кончало судорожно, без прикосновений, просто от мыслей, от невыносимого напряжения. — Фантазируй, — приказал Чимин на следующую ночь, видя его мучения. — Представь, как ты это делаешь со мной. — Нет! Я не могу! — Юнги зажмурился, лицо исказилось от стыда. — Я не достоин... Вас... — Представляй! — голос Чимина хлестнул, как кнут. Юнги сдался. Он начал фантазировать. Сначала шепотом, потом громче, срываясь на рыдания между словами. Он представлял, как срывает с Чимина пижаму. Как целует его шею, впивается зубами в ключицу. Как его руки сжимают тонкую талию, как он прижимает его к стене... — ...а потом я... я раздвигаю твои ноги, — хрипел Юнги, его рука судорожно сжимала одеяло. — Так... так грубо. Ты сопротивляешься... но я сильнее. Я прижимаю тебя... и вхожу... сразу... глубоко... Блядь! — Он кончил с воплем, корчась от новой волны боли, смешанной с невероятным облегчением. Чимин лежал рядом, стиснув зубы. Его собственный стояк был невыносим. Каждое слово Юнги, каждый его стон били по нему, заставляя представлять то же самое. Как он выгибается под Юнги. Как тот входит в него, грубо, властно, заполняя собой. Как он сам кричит от боли и удовольствия. Он сдерживался. Должен был сдерживаться. Это была его пытка за их связь. На пятую ночь Юнги взвыл. Он был в поту, в слезах, его голос сорвался на визг. — Пожалуйста! Господин! Пожалуйста! Разрешите... разрешите мне хоть тронуть себя! Я не выдержу! Умоляю! Чимин сжал кулаки. Вид сломленного, умоляющего Юнги был невыносим. — Хорошо, — выдохнул он. Юнги с рыданием облегчения откатился на край кровати, спиной к Чимину, закусив подушку. Его рука рванулась вниз. Он дрочил яростно, сдавленно рыча, скуля, проклиная себя и эту близость. Член не падал – эрекция была чудовищной, неестественной, как натянутая тетива. Его сознание и тело вели войну: запрет на фантазии о хозяине против животной потребности. Он запрещал себе думать о Чимине, но его запах, его дыхание рядом были пыткой и топливом одновременно. Стало чуть легче лишь тогда, когда Юнги окончательно сдался фантазиям. Он разрешил себе шептать Чимину свои самые постыдные, самые горячие желания. Его голос, хриплый от возбуждения и стыда, лился в темноту: — ...я хочу заставить тебя встать на четвереньки... — шептал он, рука бешено двигалась. — Хочу шлепать тебя по этой... по этой идеальной заднице, пока она не станет красной... Хочу видеть, как ты дрожишь... А потом... потом я вставлю в тебя пальцы... Один... Потом второй... растяну тебя так, чтобы ты плакал... чтобы ты умолял меня войти... — Он сглотнул, его дыхание прервалось. — И я войду... медленно... так медленно... буду чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня... как ты плачешь... а потом... блядь... потом я буду трахать тебя... как суку... пока ты не забудешь, что ты хозяин... пока ты не станешь только моей... омегой... моей... я разорву твой рот… я засуну свой член тебе в глотку сволочь, и ты будешь мной давиться пока … ах… пока я не залью тебя… Чимин лежал неподвижно, но каждый мускул в его теле был напряжен до предела. Его рука сжала простыню. Он представлял все это. Ярко. Больно. Соблазнительно. Он хотел этого. Хотел, чтобы этот сломленный альфа взял его. Доминировал. Стер границы. Его собственная рука рвалась вниз, но он держал ее. Это была его цена. Его жертва на алтаре их будущего. На двенадцатую ночь случился перелом. Юнги не стал отворачиваться. Он лежал лицом к Чимину, его глаза в темноте горели каким-то отчаянным вызовом. Он сунул руку под одеяло, не скрываясь. Начал дрочить, глядя в глаза Чимину. Шепот стал громче, увереннее, полным ненависти и желания: — ...я хочу лизать тебя... везде... Хочу, чтобы ты стонал у меня во рту... Хочу, чтобы ты кончил мне на лицо... и потом... потом я засуну свой язык в твою узкую дырочку... буду вылизывать тебя там... пока ты не взбесишься... Пока не попросишь мой член... попросишь по-настоящему... Чимин разрешил ему уткнуться носом в свою шею. Разрешил дышать его запахом. И сам начал шептать в ответ, его голос дрожал от сдерживаемого возбуждения: — А я хочу... чтобы ты взял меня сзади... крепко... Чтобы твои пальцы впились в мои бедра... Чтобы ты входил... резко... без предупреждения... Чтобы я кричал... А ты... ты зажимал бы мне рот... и шептал на ухо... какой я у тебя шлюха... Как хорошо мне с твоим членом внутри... — Его дыхание сбилось. — Кончай... Юнги... Кончай на меня... сейчас... Юнги взвыл и кончил, его тело выгнулось дугой, семя брызнуло на пижаму Чимина, он стиснул зубы, чувствуя, как его собственное тело рвется к разрядке, но не позволяя себе. Мучение. Для обоих. Всё честно. Прошли еще дни. Недели. Боль при прикосновениях уменьшалась черепашьими темпами. Стыд и ненависть Юнги к себе не исчезали. Чимин видел это. Видел, как Юнги днем отсыпается, изможденный ночными битвами, как он избегает его взгляда, как краснеет при малейшем напоминании. Почему Чимин не останавливался? Потому что Юнги не ломался. Не принимает себя. Его альфа, его истинная суть, была заперта за непробиваемой стеной самоуничижения. Он мог теоретически трахнуть Чимина – тело позволяло, боль уже не была невыносимой. Но он запрещал себе даже думать об этом как о реальности. Он все помнил – и свое прошлое величие, и свое падение. Он стал марионеткой. Ничтожеством. И ничто не могло это изменить. Даже желание, пожиравшее его изнутри. В одну из ночей Юнги встретил Чимина не лежа, а сидя на кровати. Его глаза горели странным огнем – смесью отчаяния и вызова. — Я хочу по-другому, — сказал он хрипло, еще до того, как Чимин успел лечь. — Хватит меня мучить. Давай... давайте попробуем. Чимин замер. «Процесс. Наконец-то.» — Что именно? — спросил он нейтрально. Юнги встал. Неуверенно, но решительно. Он подошел к Чимину и дрожащими руками начал расстегивать пуговицы его пижамы. — Я хочу... сделать тебе... минет, — пробормотал он, отводя взгляд. Его пальцы коснулись обнажившейся кожи груди. Чимин схватил его за запястья. — Подожди, малыш. Ты еще не готов. Не для этого. — Ты же сказал – бороться со страхами! — в голосе Юнги прозвучала нотка истерики. — Я хочу! Ты меня изводишь! Я больше не могу сдерживаться! Он рванулся, пытаясь наклониться, но в тот же миг знакомый удар боли согнул его пополам. Он взвыл, схватившись за грудь. Чимин оттолкнул его, но не грубо. В его глазах мелькнуло нечто новое – понимание. Он смотрел не на Юнги, а сквозь него. Он тоже ставил себе границы. Боялся. Боялся сломать этого хрупкого, задавленного альфу окончательно. Боялся той силы, что могла вырваться, если дать волю. Он был хозяином. Игрушкой был Юнги. Но игрушки тоже боялись. И ломались. Чимин вздохнул. Глубоко. Потом начал расстегивать свою пижаму. Медленно. Намеренно. Сбрасывая ее на пол. Он стоял перед Юнги совершенно голый в тусклом свете ночника. — Ладно, — сказал он тихо. — Будь по-твоему. Но сегодня будет... по-другому. Он лег на кровать, откинул одеяло, приглашая. Юнги, все еще корчась от остатков боли, смотрел на него с немым изумлением, смешанным с жадностью. Его член немедленно напрягся. Чимин потянул его за руку. — Ложись. Они легли рядом, накрывшись одеялом. Тела соприкоснулись. Голые. Боль ударила по Юнги с новой силой, но теперь в ней было меньше страха. Чимин почувствовал его возбуждение, его дрожь. Он протянул руку и обхватил член Юнги. Тот взвыл. — Д-д-д... Ааах... Ммм...— он не мог вымолвить слово. — Шшш, — прижал палец Чимин к его губам. — Доверься. Я помогу. Только сегодня. Его рука начала двигаться. Твердо, уверенно, знающе. Юнги закинул голову назад и застонал. Долгим, низким, почти звериным стоном. Боль смешивалась с наслаждением, стыд – с освобождением. Он не сдерживался. Он стонал, выл, цеплялся за простыни, его бедра двигались навстречу ладони Чимина. Это было не просто удовольствие. Это было падение в пропасть после долгого удержания на краю. — Да... Черт, да Чимин... — прохрипел он, и тело его взорвалось волной оргазма, обильно залив руку Чимина и собственный живот. Чимин не останавливался, пока последние спазмы не отпустили Юнги. Тот лежал, тяжело дыша, глаза закрыты. Потом он медленно протянул дрожащую руку и нащупал под одеялом возбужденный член Чимина. Обхватил его. Чимин вздрогнул, но не остановил. — Я всегда знал, — прошептал Юнги, его голос был хриплым, но лишенным прежней робости. — Что у тебя... стоит. Каждую ночь. — Он начал двигать рукой, неуверенно поначалу, потом увереннее. — Я думал... ты издеваешься. Что это... пытка какая-то. Магическая. Но потом... я видел. Как ты прячешься. Как стискиваешь зубы. Как краснеешь... как трешься... как и я. — Его пальцы сжали чуть сильнее. Чимин застонал. — Ты тоже... хотел. Тебе тоже было больно. — Юнги повернул голову, его глаза в темноте встретились с глазами Чимина. — Я хочу... помочь тебе. Сейчас. Их руки двигались в темноте под одеялом – рука Юнги на члене Чимина, рука Чимина, накрывшая руку Юнги, направляя, показывая ритм. Они кончили почти одновременно – Чимин с тихим стоном облегчения, Юнги – с новым, тихим рыком удовлетворения.

***

Чимин пропал. Не на одну ночь. На несколько суток. Юнги метался по своей комнате, как зверь в клетке. Страх снова сжимал горло. Он все испортил? Наказание? Хосок молчал, его лицо было непроницаемым. Атмосфера висела тяжелым свинцом. И вот, глубокой ночью, дверь распахнулась. Ввалился Чимин. Весь вид его кричал о катастрофе: разбитые, запекшиеся кровью губы, взъерошенные волосы, одежда помятая, порванная в одном плече. От него пахло чужим потом, чужим гневом... чужим альфой. И еще – страхом, унижением, болью. Юнги вскочил с кровати. Что-то внутри него взорвалось. Не он – зверь. Тот самый, красноглазый монстр, который знал правду. Чимин был его. Его омегой. Кто-то посмел?! — Чимин?! — голос Юнги был чужим, низким, хриплым. Чимин, не видя, не слыша, кинулся к нему, вцепился в его рубашку, спрятал лицо в его грудь. Его тело сотрясали глухие, разрывающие рыдания. — Когда ты уже... наконец... себя осознаешь?! — он выкрикивал слова сквозь слезы и икоту. — Хватит меня мучить этим! Пожалуйста, Юн! Ну давай же! Ты же альфа! Ты же доминантный! Марионетка – это просто статус! Работа! Блядь! Очнись ты! Я не могу больше! Не могу! Что-то щелкнуло в голове у Юнги. Стена рухнула. Не под напором боли или приказа, а под тяжестью этих рыданий, этой беспомощности, этого доверия, брошенного ему в грудь. Чимин нуждался в нем. В его силе. В его защите. Сейчас. Здесь. Зверь и человек слились в одно целое. Юнги не думал. Он действовал. Инстинктивно. По природному существу. Его руки обхватили Чимина, нежно и властно одновременно. Он наклонился и впился губами в его разбитый рот. Поцелуй был не нежностью – это было заявление. Маркировка. Стирание чужого следа. Он облизывал слёзы с его щек, нюхал его шею, волосы, впитывая чужой запах, рыча от ярости. — Кто? — его голос гремел в тишине комнаты. Он отстранил Чимина, впиваясь в его глаза. — Тебя кто-то тронул? Чьими руками? — Чимин, всё ещё всхлипывая, отрицательно мотнул головой. — Врешь! — Юнги притянул его снова, его нос скользнул вниз по шее, по груди, задирая рубашку. Он впивался в запах, как ищейка. — Ты пахнешь чужаком! — Он опустился на колени перед Чимин, резко расстегнул его брюки, стянул их вместе с трусами. Его лицо оказалось в паху Чимина. Он нюхал. Глубоко, яростно, ведя носом по лобку, по основанию члена, по яичкам. Чисто. Только запах самого омеги. — Если б я нашел чужой запах... я бы его разорвал… — прошипел он, и его рот накрыл возбужденный член Чимина. Это не был минет. Это было заявление права собственности. Грубое, властное, без нежностей. Он отсасывал его с яростью, заставляя Чимина выгибаться и стонать не только от удовольствия, но и от остатков боли в разбитых губах. Он довел его до края за минуты. Чимин кончил ему в рот с хриплым криком, его ноги подкосились. Юнги подхватил его, не дав упасть, и швырнул на кровать. Он раздвинул его ноги – резко, без церемоний. Сплюнул себе на пальцы. Провел по напряженному, анусу Чимина. Тот взвизгнул от неожиданной боли и вторжения, когда два пальца Юнги вошли в него сразу, глубоко, без подготовки. — Ааа! Юн! — он выгнулся. — Тихо, — приказал Юнги, его пальцы работали внутри – растягивали, готовили, ища ту самую точку. Он нашел ее. Чимин взвыл, его тело затряслось в новом витке удовольствия. Юнги вынул пальцы, медленно облизал их, не сводя с Чимина горящего взгляда. Вкус был чистым. Только Чимин. Никакого чужого альфы. Он наклонился, их губы снова встретились. Теперь поцелуй был другим – не маркировкой, а обещанием. Глубоким, влажным, полным той силы, что наконец вырвалась наружу. — А теперь скажи мне, — прошептал Юнги, его губы скользнули к уху Чимина, — чего ты хочешь? Чего хочешь по-настоящему? Чимин открыл глаза, его взгляд морской волны, затуманенный слезами и болью, встретился с глазами Юнги. И замер. Левый глаз был знакомым – глубоким, почти черно-карим, человеческим, полным ярости, боли и... зарождающейся силы. Но правый... Правый глаз пылал. Алым, адским, нечеловеческим светом. Звериным. И эти два глаза, столь разные, смотрели на него из одного лица – единые и неразделимые. Слияние. — Тебя. — Его голос звучал хрипло, но твердо. — Я хочу тебя... Своего альфу, своего зверя... Внутри Юнги бушевал ураган. Кто... что это?! – мысль пронеслась с панической ясностью. Он чувствовал его. Не как отдельную сущность, а как бурлящую лаву в собственных венах, как стальную пружину, распрямляющуюся в мышцах, как первобытный рев в самой глубине черепа. Силу. Чистую, неукротимую, дикую. Его собственную силу, которую он годами душил, закапывал под тоннами стыда и унижений. Ты кто?!– мысленно крикнул он этому присутствию, даже не надеясь на ответ. Голос, низкий, как гул подземного толчка, отозвался не в ушах, а в самой сердцевине его существа: «Я – это ты, Мин Юнги. Я – твоя природа. Твоя суть. Тот, кем ты всегда был под грязью рабства. Тот, кто защищал, когда ты сдавался. Тот, кто жаждал этого...» – образы вспыхнули перед внутренним взором Юнги: подвал, удары, боль, страх... и ярость. Ярость, которая не дала умереть. Сны Чимина, куда приходил дымчатый монстр. Ночь, когда он, зверь, взял Чимина, чтобы спасти его от течки. Все – в стремительной, ослепляющей перемотке. «Он видел меня. Он позвал. Он «наш».» Юнги почувствовал, как его тело – их тело – движется без его сознательного приказа. Рука, сильная и уверенная (не дрожащая, как раньше!), поднялась и коснулась щеки Чимина. Боль? Где там боль! Была только... мощь. Уверенность. Право. Пальцы провели по разбитой губе, смывая следы чужой жестокости. Затем губы зверя-человека прижались к губам Чимина – не маркирующе, а... заявляюще. Глубоко. Властно. И в этом поцелуе была вся ярость зверя и вся жажда человека. Он мой, – пронеслось в голове Юнги, уже не как вопрос, а как факт. Жгучее, неоспоримое желание обладать, защищать, иметь. – Я хочу его. Так сильно... «Ты так и не понял?» – мысль зверя была спокойной, окончательной. « Он наш. Мы – одно. Целое. Возьми то, что принадлежит нам по праву». И Юнги... взял. Не сомневаясь. Не оглядываясь на прошлое. Его руки, движимые единой волей – его собственной и звериной, – раздвинули ноги Чимина с силой, которая заставила того вздохнуть. Он опустился между ними, его человеческий глаз фиксировал каждую эмоцию на лице Чимина, а звериный – пылал голодом. Язык, горячий и шершавый, прошелся по внутренней поверхности бедра, заставив Чимина вздрогнуть. Затем – по натянутой коже мошонки, к самому входу. И там... там началась магия разрушения и созидания. Зверь в нем знал точно, как довести до исступления. Язык работал с нечеловеческой ловкостью и настойчивостью – лизал, проникал, вибрировал, находил ту самую точку внутри, от которой мир Чимина сужался до белого шума и невыносимого наслаждения. Чимин выгибался, стонал, его пальцы впились в простыни. Но это было только начало. Когда Юнги поднялся, его член, твердый и требовательный, уперся в подготовленный вход, Чимин закрыл глаза, готовясь к вторжению одного тела. Но в момент проникновения – медленного, неумолимого, заполняющего все пространство внутри, – его сознание провалилось. Вспышка 1: Руки. Он чувствовал не две руки на своих бедрах, а четыре. Одни – сильные, с шершавыми от работы пальцами (Юнги), другие – как будто из дыма, с когтями, обжигающе горячие (зверь). Они держали его, не давая отстраниться, впиваясь в кожу с разной силой, но одинаковой властностью. Вспышка 2: Поцелуи. Губы Юнги были на его шее, кусая, оставляя метки. Но одновременно – жгучее прикосновение, как от раскаленного угля, на его ключице, на соске. Будто невидимые уста зверя лизали и жгли его кожу там, где не касался Юнги. Вспышка 3: Наполнение. Юнги вошел глубоко и замер, давая привыкнуть. Но Чимин чувствовал не просто член внутри себя. Он чувствовал двойное наполнение – плотную, пульсирующую плоть Юнги и как будто вторую, фантомную силу, жгучую энергию, которая разливалась по его внутренностям, усиливала каждое ощущение в тысячу раз. Это было невыносимо и божественно. Он закричал. Вспышка 4: Движение. Когда Юнги начал двигаться – сначала глубокими, вымеренными толчками, потом все быстрее, жестче, – Чимину казалось, что его трахают два существа одновременно. Одно – осязаемое, тяжелое, с хриплым дыханием и потом на коже (Юнги). Другое – теневое, дымчатое, несущее волны чистой, животной энергии, которая била в него изнутри и снаружи, усиливала трение, заставляла каждую нервную клетку взрываться. Он чувствовал, как его растягивают, заполняют сверх всякой меры. Голос Юнги в его ухе "Ты мой! Только мой! Кричи!" сливался с низким, вибрирующим в костях рычанием зверя, от которого сотрясалась комната. Вспышка 5: Рот. В какой-то момент Юнги перевернул его, заломил руки. Чимин уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как мощные толчки сотрясают его тело. И вдруг – ощущение горячего, влажного, невидимого члена у его губ. Он инстинктивно открыл рот, и фантомная плоть заполнила его, двинулась в ритм с тем, что было внутри него сзади. Он задыхался, его сознание поплыло от перегрузки – его трахали и спереди, и сзади, два члена в двух разных измерениях, но с одной целью: довести до края, заставить забыть все, кроме этой животной связи. Он стонал вокруг невидимого члена, его тело бешено двигалось навстречу Юнги. Юнги чувствовал это. Чувствовал, как Чимин отзывается на их общую силу, на их присутствие. Это подстегивало его. Он шлепнул Чимина по заднице – звонко, оставляя алый отпечаток. Его голос, уже не только его, а сдвоенный – человеческий бас и звериный грохот – прогремел: — Давай, Чимин! Раскрывайся! Покажи, чей ты! Чей?! И Чимин показал. Его тело выгнулось в немом крике, когда оргазм накрыл его с невиданной силой. Это был не просто выброс – это был взрыв, спровоцированный двойным воздействием, физическим и энергетическим. Его внутренние мышцы судорожно сжались вокруг члена Юнги, а сам он кончил, заливая простыни под собой, его крик заглушался фантомным членом во рту. Это спровоцировало финал. Юнги (и зверь в нем) вогнал в него последние, самые мощные толчки, зарычав победно. Его семя заполнило Чимина, горячее и обильное, как обещание. Он рухнул на него, тяжелый, потный, дрожащий от разряда. Их тела слиплись. В пространстве их бессознательного, где царили отражения и сердечные нити, происходило чудо. Нить Чимина, та самая, свободная и тянущаяся к Юнги, начала активно, но нежно обвивать его собственное сердце. Не сжимая, не душа – а обволакивая теплым, пульсирующим светом, как защитным коконом. А на сердце Юнги, где был туго затянут узел, блокирующий его нить, этот узел вдруг расцвел. Он превратился в огромную, пульсирующую ярко-алым светом розу. Каждый ее лепесток дышал жизненной силой, мощью, невероятной энергией, питая самого Юнги и отдавая эхо в обвитое светом сердце Чимина. Они были соединены. Хоть и не связаны.