Марионетка.

Чонгук рванул за Джином, который покинул бал, не оглядываясь. — Джин! Подожди! Что, блядь, случилось?! Джин резко обернулся. Слезы стояли в его глазах, горели гневом. Он оттолкнул Чонгука с такой силой, что тот едва устоял. — Что случилось? — голос Джина сорвался на крик, хриплый от сдерживаемых рыданий. — Пока ты трахался в машине с Хёнжином, меня трое ублюдков чуть не изнасиловали во дворе! Юнги вступился! И теперь его за это выпотрошат! Чон, когда ты, блядь, повзрослеешь?! Я дал тебе шанс быть с ним! Прикрывал ценой своей жизни и репутации! Это твоя вина! Вся кровь Юнги – на твоих руках! Джин выдохнул, отвернулся, словно не в силах смотреть. Потом снова взорвался, встав к Чонгуку вплотную: — Что должно случиться, чтобы ты понял?! Твоя связь с Хёнжином – бомба под всеми нами! Этот ничтожный пацан действительно стоит этого?! — Его пальцы впились Чонгуку в плечи. — Я унижаюсь каждый день! Меня рвали на части сотни альф из лучших семей! Я, идиот, выбрал тебя! И не вижу ни грамма благодарности! Ладно! Не хочешь быть благодарным? Не осознаешь? Тогда ответь: если твой папаша сегодня ночью пристрелит твоего Хёнжина – ты будешь счастлив? А он его пристрелит! Потому что я лично расскажу ему, что произошло! Пусть вышвырнет меня с позором! Но это дерьмо зашло слишком далеко! У меня, в конце концов, есть гордость! Хоть раз посмотри на меня так, как я смотрю на тебя! Хоть один, блядь, раз! Он впился в Чонгука взглядом, полным боли и презрения. — Если ты не закроешь эту лавочку и не разорвешь с ним СЕГОДНЯ ЖЕ – клянусь, выложу отцу всё. Ценой всего. Пока это не привело нас всех к окончательному краху, Чон. Сказав это сухо, жестко, безжалостно, Джин развернулся и ушел, оставив Чонгука стоять в ледяном одиночестве посреди ночи. Чонгук, каким бы строптивым и, может, даже глупым он ни был, понял. Ситуация перешла черту. Особенно если вспомнить: последние встречи с Хёнжином были... странными. Омега знал правила. Знал о Джине. Но методично нарушал запреты, мягко манипулируя омежностью, пользуясь слабостью Чонгука – его влюбленностью. Он словно нарочно оставлял метки: забытую вещь в машине, слишком стойкий запах... Чонгук видел. Но сознательно закрывал глаза, надеясь на чудо. Теперь он почувствовал запах жареного. Петух клюнул.

***

Вернувшись в их крыло, Чонгук застал пустоту. Джин заперся в своей комнате (они формально делили спальню, но Джин всегда спал отдельно). За дверью слышались приглушенные рыдания. Сердце Джина рвалось от страха за Юнги, от обиды, от унижения. Он звонил Чимину, но тот не отвечал – видимо, бился за Юнги там, в аду особняка Паков. Чон ушел в гостевую комнату, что была по факту его спальней. Сел на кровать. Тишина звенела в ушах. Перед глазами лицо и звуки … Хёнджин… Его стоны, цепкие пальцы на члене и тонкая талия с сиплым голосом о тоске и любви… И глаза Джина… Море в ночную грозу… Теплые, какие-то родные что-ли… Сердце сжалось. Чон никогда не хотел ранить Джина, ни словом, ни делом. Но ранил. И словом, и теперь дошло до физического… Чон выдохнул тяжело закрыв глаза. В дверь постучали. Вошла мать. Ее лицо было строгим, усталым. — Ну что, доигрался? Теперь из-за тебя у Чимина будут проблемы. Чонгук попытался огрызнуться: — Мама, хватит! Я все понимаю! — Похоже, нет, — ее голос был холоден. — Если ты думаешь, что Джин будет вечно прикрывать твои шалости – ты глубоко ошибаешься. Я знаю, что ты продолжаешь видеться с Хёнжином. И каким бы замечательным он ни был, как бы сильно ты его ни... любил... пойми: он никогда не будет с тобой. Никогда. Готова поклясться чем угодно. Брак? Нелепость. Отец не допустит. Вы из разных миров. Он не поймет тебя, ты – его. И дело не только в статусе. Он просто... другой. Она подошла и села рядом, заглядывая сыну в глаза. Ее горячая рука взяла уже намного большую ладонь сына в свою. Погладила, и с глазами наполненными влагой продолжила говорить, тихо, но глубоко до самых клеточек мозга и сердца: — А рядом с тобой есть человек, который любит тебя. Искренне. Сильно. Вдумайся на секунду: зачем Джину так рисковать? Так унижаться? Прикрывать тебя ценой собственной безопасности? Сегодня его чуть не... — она содрогнулась. — Позор для семьи, позор для него, как для фаворита! Как бы ты смотрел ему в глаза потом? Как объяснил бы, где пропадал почти час?! Ее слова, как ледяная вода, обрушились на Чонгука. Мать видела. Видела, как Джин смотрит на него. Видела эту любовь. Она разложила ему его же жизнь по полочкам, показав всю инфантильность и опасность его игры. — Если еще раз так подставишь Джина – подставишь и себя, и всю семью. Подумай. Серьезно. Чем заплатишь!? Готов в последствиям!? Ответственность Чон, ее уже пора научиться брать! За себя и за тех кто тебе принадлежит. Когда мать ушла, Чонгук набрал номер. Голос был твердым. — Хёнжин. Малыш, хочу тебя увидеть. Сейчас. У старого моста. Наше место. Ночь. Холодный ветер. Хёнжин примчался быстро, глаза сияли надеждой. Но она погасла, когда он увидел лицо Чонгука. — Хёнжин... Малыш… Прости. Это надо заканчивать. Всё вышло из-под контроля. Большие проблемы. Я сегодня подставил… Из-за меня пострадали Чимин, Джин, мама... Это пора закончить. Чон тяжело выдохнул. Хенджин в его глазах казался жалким… уязвимым… Альфа чувствовал себя тошно, хотелось сбросить этот балласт как можно быстрее. Хёнжин побледнел. Слезы хлынули ручьем. — Чон, нет! Пожалуйста! Я буду осторожнее! Как мышка! Не бросай меня! — он схватил Чонгука за руку. Чонгук мягко, но неумолимо освободился. — Нет, Хёнжин. Хватит. Ты мне очень нравишься. Было хорошо. Но нам не дадут быть вместе. Никогда. И наши отношения, создают проблемы. И тут маска упала. Хёнжин зарычал, его лицо исказила злоба. — Джин! Это он! Этот подстилка нашептал?! Я его в клочья разорву! Я всегда знал что он ревнует, его доброта, Чон, это был его тихий план…— Он лез на Чонгука, пальцы сжали волосы на затылке Чона, губы были близки к захвату. Чонгук схватил его, сжал в почти болезненных объятиях, успокаивая как испуганного зверька. — Всё, всё, успокойся. Мне тоже тяжело. Но это конец Хенджин. Всё. Тише малыш…— Его голос не дрогнул. Он ну мгновение удержал парня, а затем разжал объятия, развернулся и ушел, не оглядываясь на истеричные рыдания и проклятия, летевшие ему вслед. Чонгук вернулся домой. Тишина. Он подошел к двери комнаты Джина. Постоял. Вошел без стука. Джин лежал, отвернувшись к стене, притворяясь спящим. Чонгук сел на край кровати. Голос его был тихим, надтреснутым. — Прости меня, Джин. Я виноват перед тобой. Очень. Я разорвал с Хёнжином. — Пауза. — Я хочу быть хорошим сыном. Хорошим доминантом... для тебя. Но не знаю как. Я влюбился... как последний дурак. Я видел его манипуляции. Запахи, вещи... Я знал, что тебе приходится выгребать за мной дерьмо. Я даже не думал какого тебе… Не мог остановиться. Знаю, инфантильно. Глупо. В моем возрасте надо быть собраннее. Я постараюсь, Джин. Для всех. Просто... дай мне шанс. Последний. Прояви снисхождение. Один раз. Почему он говорил это Джину? Не из внезапной любви. Но за месяцы рядом, сквозь строптивость и обиды, проросла тонкая, неосознанная ниточка. Зависимость? Привязанность? Потребность в его силе и спокойствии? Чонгук и сам не понимал. Но она была. Теплая. Родная. Джин не повернулся. Голос был глухим, усталым: — Ложись спать. Уже поздно. Чонгук встал, сделал шаг к двери. Остановился. Развернулся. Не говоря ни слова, он лег рядом с Джином на широкую кровать. Не прикасаясь. Просто уперся лбом в его лопатки. Тяжело выдохнул. — Может... и правда к лучшему. Я так устал бегать. Не знаю, что со мной, Джин. Но... клянусь... когда ты рядом – спокойнее. Наверное, я и правда дурак. Не понимаю эту жизнь. — Его голос стал тише, сливаясь со вздохом. — Может... я правда перепутал любовь с похотью. Глаза Чонгука закрылись. Он провалился в сон, измученный самим собой и сбитый с толку, но впервые – без лжи. Джин лежал неподвижно, чувствуя тепло его лба у своей спины. Слезы тихо катились на подушку под щекой омеги. Но эта ночь стала точкой невозврата в их взаимоотношениях. Отправным пунктом в будущее и Джин уже для себя решил, больше он таких ошибок не допустит и не простит.

***

Господин Пак распахнул дверь подвала. Сырость, запах крови и пота. Юнги сидел на полу, прислонившись к стене. Лицо опухшее, в ссадинах, губа рассечена. Он поднял голову. Взгляд был мутным от боли, но не сломанным. — Ну что, щенок, — голос Пака звучал ледяной усмешкой. — Поиграл в благодетеля? Доволен? Юнги медленно, с усилием перевел взгляд на него. — А что... мне было делать? Смотреть, как элитного фаворита насилуют у вас во дворе? — Его голос был хриплым, но четким. — От такого позора вы бы отмывались годами. Господин Пак резко шагнул вперед, рука непроизвольно дернулась – дать пощечину. Сдержался. Скрипя зубами. Потому что ублюдок... был прав. — Только потому, что это был Джин, — прошипел он. — Замарать дом изнасилованием фаворита... Да. Грязно. Это было последнее снисхождение. К тебе. — Он наклонился, впиваясь взглядом в избитое лицо Юнги. — Скажи спасибо Чимину. Он час стоял на коленях, умоляя оставить тебя в живых. Еще одна осечка, ублюдок... — Пак сделал жест пальцем, как спусковой крюч, у виска Юнги. — Пулю между глаз пущу. Понял? Юнги не отвел взгляда. Медленно кивнул. — Да, господин. Понял. Пак с отвращением махнул рукой охранникам. — Уберите это. Хосок, бледный, но быстрый, втащил Юнги под руки и почти понес прочь.

***

Комната Чимина была его же тюрьмой. Его заперли там, приказав ждать. Он метался как зверь в клетке, кусая губы. Дверь открылась. Ввели Юнги. Чимин бросился к нему. — Юн! Боже, что они с тобой сделали?! — Всё нормально, Чим, — Юнги попытался отстраниться, пошатнулся. — Нормально... Чимин коснулся его распухшей щеки. Рука дрожала. — Ты… снова синяки… Ты ведь поступил правильно … Ярость снова захлестнула Чимина. Юнги перехватил его взгляд. — Хочу в душ. Он вышел из ванной, обернувшись полотенцем вокруг бедер. На столе уже лежали медикаменты, бинты – Чимин приготовил все. Молча, с предельной осторожностью, Чимин начал обрабатывать ссадины, синяки. Его пальцы дрожали. — Я так хочу... чтобы ты был моим альфой. По-настоящему, — шептал он, едва сдерживая слезы. — Юн... Может... съездишь к отцу? Хоть поговоришь? Юнги резко отпрянул, как от ожога. — К отцу? — Голос стал ледяным. — Он десять лет делал вид, что меня не существует. Думаешь, теперь он обрадуется? Зачем? — Не для примирения, — торопливо сказал Чимин. — Чтобы восстановить имя. Статус. Чтобы я мог... вытащить тебя из этого статуса марионетки! Чтобы мы могли... — У меня есть имя! — Юнги взорвался, боль и унижение прорвались наружу. — Ты его прекрасно знаешь! Или вопрос только в деньгах? В фамильном состоянии?! — Нет, Юн! Дело не в деньгах! — Чимин вскочил. — Ты же понимаешь! Отец никогда не примет нас! Никогда! Нам нужен хоть какой-то рычаг! Легальный путь! Юнги встал, смотря на Чимина сверху вниз. Его глаза горели обидой и непреклонной гордостью. — Если ты не готов принимать меня таким, какой я есть... — он сделал паузу, каждый звук отчеканивая. — ...то я лучше сгнию в статусе твоей марионетки, чем еще раз унижусь перед ним. Никогда. Он отвернулся, подойдя к окну. Его спина, покрытая синяками, была прямая и неприступная. Стена. Чимин замер посреди комнаты, понимая, что проиграл этот раунд. Молчание повисло тяжелым, непробиваемым колоколом.