Марионетка.

Чонгук рьяно хотел загладить вину. Чимин ночью написал Джину: «Юн жив. Побит, но цел». Джин выдохнул, сжав телефон до хруста в костяшках. Утром Чонгук заявил: — Поедем к Паку. К Чимину. Я должен извиниться. Джин поднял бровь: — Зачем? Что скажешь? — Что виноват. Что из-за меня ты пострадал, Юнги попал под раздачу. — Голос Чонгука был тверже обычного. Чимин, получив сообщение от Джина, ответил коротко: «Дома. Приезжайте. Юн хочет тебя видеть». В особняке Паков Чонгук предстал с почтительным наклоном головы, но без раболепия. Чимин встретил его оценивающим взглядом, затем перевел его на Джина. — И ради этого все? — спросил он тихо, но колко. Джин покачал головой, предостерегающе: — Чимин, не начинай. В дверях показался Юнги. Он ковылял, лицо все еще носило следы побоев, но держался прямо. Между ним и Чимином висело невысказанное напряжение, тяжелое молчание после их ссоры. Чонгук шагнул к нему: — Спасибо, Юнги. За то, что заступился за моего фаворита. Юнги фыркнул, сдержанно, но ясно: — Надеюсь, в следующий раз будешь следить за своим фаворитом сам. Мне моих проблем хватает. Чонгук замер, пораженный. Марионетка, разговаривающая с ним, Чон Чонгуком, таким тоном? Его взгляд метнулся к Чимину, ища объяснения. Джин подошел к Юнги, обнял его осторожно, но крепко. — Спасибо, — голос Джина дрогнул. — Не знаю, чем бы все кончилось без тебя. —Я альфа, — Юнги кивнул коротко, но в его глазах мелькнуло что-то теплое. — Как по-другому. Чимин опустился в кресло, наблюдая. Чонгук подошел к Юнги, и разница стала очевидна. Чонгук – широкоплечий, накачанный, воплощение альфа-силы. Юнги – все еще хрупкий, почти мальчишеский, ниже ростом. Худющий. Чонгук окинул его взглядом сверху вниз. — А что такой… мелкий? Тебе сколько лет? Юнги поднял на него темные глаза: — Постарше тебя буду. И тут в голове Чимина щелкнуло. Гениально. — Чон, — голос его зазвучал мягко, но с подвохом. — Ты теперь должен Юнги. За спасение фаворита. Отработать не хочешь? Чонгук насторожился: — А что? Как? Лечение оплачу, что угодно… — С лечением разберемся. Намджун уже все сделал. — Чимин махнул рукой. — Возьми его в личные тренировки. Ты же боксом рулишь? В своих залах? У семьи Чонгука была сеть элитных спортзалов. Он сам тренировал группу, был фанатом дисциплины и силы. — Да, без проблем, — Чонгук оживился. — Составлю питание, рацион для набора массы. Ты правда мелковат… — Он неосторожно потрогал Юнги за плечо, оценивая хрупкость кости. Юнги молниеносно схватил его запястье, сжимая с такой силой, что Чонгук ахнул от неожиданной боли. — Еще раз тронешь, сломаю… — предупредил Юнги тихо, отпуская. Глаза его горели холодным огнем. Чонгук потер запястье, ошеломленный, но с новой искрой интереса в глазах. — Теперь я понимаю, Чимин, почему он тебе нравится.

***

Следующие три месяца превратили жизнь Юнги в адский тренировочный лагерь. Чонгук не щадил: жесткий график, изматывающие силовые, кардио до изнеможения. Он составил коктейль из витаминов, БАДов, протеинов – все для взрывного роста. Параллельно Чимин, все еще холодноватый после ссоры и часто уезжавший по делам (отчасти назло, чтобы «проучить»), впихивал Юнги учебу: китайский, английский, бизнес-стратегии, экономику. Юнги, чье образование прервалось в юности, глотал знания, как губка, скрипя зубами. Юнги упахивался в хлам. Возвращался домой, едва волоча ноги, мышцы горели огнем, кости ныли. Но что-то внутри пробуждалось. Его внутренний зверь, долго спавший или скованный, почуяв силу и цель, начал требовать места. Физическое тело не успевало. Начался мучительный рост. Кости вытягивались с тупой, ноющей болью, мышцы рвались и сростались плотнее, сильнее. Ночью Юнги скулил, ворочаясь от боли в разрывающихся связках, в позвоночнике, который будто пытались вытянуть. На бедрах, пояснице, плечах появлялись багровые растяжки – шрамы бурного преображения. Он орал в подушку, но на тренировках преображался: входил в яростный транс, рвал мешки, бил по лапам с такой свирепостью, что Чонгуку приходилось его одергивать, боясь травм. Однажды ночью, через месяц этого ада, Чимин пришел редкостным гостем. Юнги лежал пластом, весь – одна сплошная ноющая мышца. Даже веки болели. Чимин сел на край кровати, осторожно погладил его взъерошенные волосы. — Ты моя трудяжка, — прошептал он, и в голосе зазвучала нежность, сменившая обиду. — Молодец. Слежу за тобой. Растешь. Становишься сильнее. — Все болит, Чимин, — простонал Юнги, не открывая глаз. — Даже веки. Разве так бывает? Чимин тихо рассмеялся. — За хорошую работу – подарок. Выбирай: секс сейчас… — его рука скользнула под одеяло, ловко нащупав промежность Юнги, — …или выходной завтра? Юнги только мычал от изнеможения. Чимин ласкал его, но тело не откликалось – сил не было даже на эрекцию. Юнги приоткрыл один глаз, мутный от усталости. — Лучше застрели. Выбираю выходной. — И провалился обратно в сон. Чимин улыбнулся, укрыл его одеялом, лег рядом. Притянул к себе, вдохнул запах его волос, поцеловал в макушку. — Приведем в форму… — прошептал он в темноту, глядя в потолок. — …и займемся статусом. Вытащу тебя из дерьма, Юн. Не будешь ты марионеткой. Будешь моим альфой. Законным. Доминантным. Моим.

***

Чонгук вернулся домой поздно. В квартире пахло чем-то невероятно вкусным. Джин, в фартуке, расставлял тарелки. — Ужин готов. Садись, пока не остыло, — сказал он ровно, но Чонгук уловил редкое для Джина состояние – тихую удовлетворенность от готовки. Он знал: Джин тайно обожал, как Чонгук уплетал его стряпню. А готовил Джин, божественно. Чонгук смыл с себя пот спортзала, натянул чистую футболку и шорты. Подошел к Джину сзади, пока тот накладывал жареный рис с кимчи. Обвил руками его талию, прижался лицом к его шее, вдохнул полной грудью. — Так вкусно пахнет… Джин усмехнулся, ощущая его вес, его тепло на своей спине. — Рис с кимчи. Как всегда. — Нет, Джин, — Чонгук втянул запах его кожи у ключицы, губы коснулись шеи. — Это ты вкусно пахнешь. Иначе. Сильнее. Джин обернулся, нахмурившись. Его глаза встретились с горящими глазами Чонгука. — Я? Ничего нового… парфюм тот же… — Джин, — голос Чонгука стал низким, хриплым. В нем бушевало что-то первобытное. — Я хочу тебя. Сейчас. Джин инстинктивно вжался спиной в стол. Сердце забилось чаще. — Ты чего? С чего вдруг?! — Кажется, — Чонгук не отрываясь смотрел на него, дыхание участилось, — у меня начинается гон. О-о-о, вот и приплыли. Джин сделал движение к аптечке – за подавителями. Они не спали вместе, Чонгук никогда не проявлял инициативы так откровенно. Да вообще ни как. Даже касаний то не было, а тут… Хотя Джин, как фаворит, не мог бы просто отказать, если ты Чон потребовал. Чонгук схватил его за талию, не давая отойти. Снова вдохнул запах его шеи, срываясь на стон. — Никаких таблеток. Хочу, чтобы ты исполнил долг фаворита. Но не только из долга. — Его руки скользнули под футболку Джина, ладони прижались к горячей коже спины. — Хочу тебя. Как своего. Сейчас. Джин замер, глаза метались. Чонгук поймал его взгляд, и вдруг в его горящих глазах мелькнула тень сомнения, осознание. — Но… если не хочешь, Джин… если неприятно… не заставлю. — Он ослабил хватку, готовый отступить. «Он учится. Действительно меняется.» Джин хмыкнул, коротко, почти невесомо. Уголки губ дрогнули. — Ты сам попросил. — Он наклонился, и его поцелуй был не вопросом, а утверждением. Горячим, влажным, требовательным. Голодным. Чонгук взвыл в ответ. Его руки рванули вверх, стаскивая с Джина футболку вместе с фартуком. Пальцы впились в кожу плеч, сползли к мягким пижамным штанам. Джин, оглушенный яростью желания, помогал, скидывая штаны. Чонгук оторвался от его губ, глаза темные, почти черные от начала гона, сверлили Джина. — В спальню… — начал Джин, запыхавшись. — Нет! — отрезал Чонгук, голос – низкий рык. — Здесь. Сейчас. — Он опустился перед Джином на колени. Запрокинул голову, смотря снизу вверх. Улыбнулся дико, вызывающе. — Учи меня, Джин. Покажи, как надо. Его рот обрушился на член Джина. Горячий, влажный, безжалостно умелый. Он заглатывал его глубоко, до самого горла, давясь, но не останавливаясь. Руки Джина впились в его волосы, тело выгнулось дугой. Стоны, хриплые, неконтролируемые, рвались из его горла. Чонгук оторвался, слюна блестела на его губах, на вздымающемся члене Джина. Он встал, развернул Джина лицом к столу. Одной сильной рукой прижал его грудью к прохладной столешнице, другой запустил палец между ягодиц, в скользкую, тугую негу. Джин вскрикнул, но не от боли – от шока, от наглости. Чонгук пригнулся к его уху, губы коснулись раковины, дыхание обжигало. — Охереть… — прошептал он хрипло, палец двигался внутри, нащупывая, растягивая. — …какой я был слепой. Джин, ты безумно горячий. — Он ввел второй палец, Джин застонал громче. — Правду говорят… у фаворитов Дома Тэхёна магия… Джин повернул голову, ловя его губы в поцелуй. Глаза его сверкали вызовом сквозь туман желания. — Ты еще… ах!.. вообще ничего не понял, щенок. Это… только цветочки. Чонгук вынул пальцы. Жесткий, как сталь, член уперся в растянутое отверстие. Он вогнал его одним мощным толчком. Джин взвыл, пальцы впились в край стола. Чонгук схватил его за горло, не перекрывая дыхание, но утверждая власть, притянул спиной к своей груди. Начал двигаться. Глубоко. Жестко. Ритмично. Стол дрожал под ударами их тел. Звуки – хлюпающий влажный стук кожи о кожу, прерывистое дыхание, низкие рычания Чонгука, высокие стоны Джина – заполонили кухню. Он трахал его у стола, пока Джин не закричал в экстазе, кончая на кафель. Потом бросил его на диван в гостиной, заставив встать на четвереньки. Бил бедрами о его ягодицы с такой силой, что диван сдвигался по полу. Потом лег на спину, заставил Джина сесть на него сверху, смотреть в глаза, пока тот скакал, закинув голову, мокрые волосы прилипли ко лбу. Они переместились на ковер, потом – в спальню. Гон Чонгука был яростным, неутолимым. Он требовал, менял позы, пробовал все, о чем мечтал, и то, о чем даже не догадывался. Джин отдавался полностью, без остатка, отвечал на каждую его просьбу стонами, взвизгами, гибкостью тела, знанием каждого эрогенного места. Он был огнем, водой, землей и воздухом – всем, что нужно безумному альфе в гон. Когда наконец волна схлынула, они лежали в луже пота и спермы на простынях Чонгука. Джин, обессиленный, прильнул щекой к его мокрой от пота груди. Чонгук водил пальцами по его спине, по волосам на затылке. Тишину нарушил его голос, тихий, но отчетливый, без тени сомнения: — Нет, Джин. Ты не будешь моим фаворитом. Джин поднял голову, устало удивленный. — Чего? — Ты будешь моим мужем. — Чонгук посмотрел ему прямо в глаза. — Я не хочу больше никого. Только тебя. Ты… идеален. Воплотил все мечты. Никогда так не чувствовал. Ни с кем. Джин усмехнулся, слабо ткнув его пальцем в грудь. — А кто у тебя там был-то, кроме меня? А? Малолетки!? —На эту удочку я не попадусь. — Чонгук рассмеялся – звонко, молодо, по-настоящему счастливо. Перевернул Джина на спину, прижал к себе. — Был, Джин, только ты. И ты – самый лучший. Самый настоящий! — Он засмеялся снова, целуя его в висок, в лоб, в губы. Джин ответил на поцелуй, усталый, но безмерно счастливый. За дверью, в тени коридора, мать Чонгука тихо отступила. Случайно заглянувшая в разгар их страсти, она все поняла. На ее губах расцвела довольная, теплая улыбка. Она развернулась и пошла в свое крыло, походкой женщины, знающей: самый строптивый сын наконец нашел свой путь. И этот путь вел к любви.