Марионетка.

Намджун замер. Мир сузился до бледного лица Тэхёна в кресле и двух алых полосок на пластике в руке Юнги. Он подполз, движения скованные, как у раненого зверя, и схватил холодные пальцы Тэхёна. – Тэхён, – его голос был хриплым шепотом, полным немого ужаса и надежды. – Ты… уверен? Тэхён слабо кивнул, его лукавая улыбка сменилась усталой нежностью. – Угу. Двенадцать тестов… – он вздохнул. – Видимо, ранний токсикоз начался. Я не хотела пугать вас так сразу… но двенадцать штук, Намджун-а… Они вряд ли все врут, да? Намджун поднял на него глаза. Они заблестели влагой, не пролившейся, но превратившей взгляд в жидкое золото боли и невероятной нежности. Он уткнулся лбом в колени Тэхёна, его плечи содрогнулись. – Нет, Тэхён, – прошептал он, голос срываясь. – Двенадцать тестов… они врать не станут. Никогда. – Он говорил это как заклинание, как молитву, впитывая тепло его тела через ткань халата. Чимин и Джин стояли, как вкопанные, обменявшись ошеломленными взглядами. Джин первый нашел дар речи, его обычно мягкие глаза округлились. – Я… я что-то сейчас не понял, – он медленно повернулся к Тэхёну. – Вы… что, переспали? Переспали?! Тэхён погладил Намджуна по взъерошенным волосам, его пальцы дрожали лишь слегка. – Угу, – он снова кивнул, глядя на Джина с какой-то смесью вины и гордости. – У меня, оказывается, яйцеклеток… критически мало осталось. Был риск вообще никогда не забеременеть. А потом… – его губы дрогнули в улыбке, – потом мы с Намджуном просто… поняли. Что хотим одного и того же. Очень сильно хотим. Чонгук присвистнул, разглядывая их с неподдельным, почти детским любопытством. – О, вот оно как, – протянул он, качая головой. – У взрослых, значит, так получается? Все так… просто? Бах – и ребенок? – В его голосе звучало неверие, смешанное с внезапным осознанием какой-то огромной, непонятной ему пока ответственности. Намджун поднял заплаканное лицо, его глаза искали взгляд Тэхёна. Он схватил его руки, покрывая их жадными, влажными поцелуями. – Поехали в больницу, – забормотал он, голос дрожал. – Поехали сейчас же, Тэхён-а. Надо тебя посмотреть, все проверить, УЗИ сделать, анализы… Тэхён покачал головой, гримасничая. – Не-а, Намджун-а, давай никуда не поедем. У меня просто токсикоз. Дикий. У многих так бывает. Не хочу больницу, не хочу капельниц, не хочу УЗИ прямо сейчас. Хочу просто… лежать дома. В тишине. – Он потянулся и погладил Намджуна по щеке. – И тебя. Намджун замер, его взгляд стал остекленевшим от обожания и готовности на все. – Хорошо, – выдохнул он. – Хорошо, давай останемся дома. Давай. – Он прижался щекой к его колену. – Я… я могу уволиться, если хочешь. Прямо сейчас. Переведу всех пациентов. Я теперь… никуда тебя не отпущу. Ни на минуту. Юнги закатил глаза так выразительно, что это было почти слышно. «Какая феерия сладости и соплей», – промелькнуло у него в голове. Чимин и Джин, наконец выйдя из ступора, толкнули друг друга в плечо и ринулись к Тэхёну, обнимая его со всех сторон, смеясь и приговаривая что-то неразборчивое, полное восторга и паники одновременно. – Блин! – завопила Джин, отпрыгнув назад. – Я хочу в магазин! Прямо сейчас! Чонгук-а! Мы едем в магазин! Срочно! Чонгук, все еще переваривающий новость, удивленно поднял брови: – Зачем? Что случилось? – За вещами! – Джин уже лихорадочно искал сумочку. – Много-много разных красивых вещей! Пинеточки! Носочки! Колготочки! Памперсы! Чепчики! Игрушки! Погремушки! Кроватка! Всё! – Он захлебывался от энтузиазма, глаза сияли. Омеги впали в коллективную истерику радостного шопинга. Юнги, наблюдая за этим безумием, молча подошел к барной стойке. Открыл шкафчик, достал бутылку выдержанного виски и два тяжелых бокала. Налил щедро. Подошел к Намджуну, все еще сидящему на полу у ног Тэхёна, и протянул один бокал. – На, выпей, – сказал он глухо. – А то ты сейчас сознание потеряешь, доктор. И нам потом придется тебя откачивать вместо закупки погремушек. Намджун машинально взял бокал, не глядя, и залпом осушил крепкую жидкость. Она обожгла горло, но не принесла облегчения, лишь усилила туман в голове. Он снова уткнулся лицом в колени Тэхёна, обнимая их. Тэхён нежно гладил его по голове, по шее, успокаивающе шепча что-то. Чонгук подошел к Юнги у бара. – Мне тоже налей, – попросил он, глядя на бурлящий центр комнаты. Они стояли рядом, два альфы, опершись о барную стойку, с бокалами виски в руках. Молча наблюдали за картиной: Тэхён, сияющий таинственным светом материнства (пусть и очень раннего); Джин и Чимин, лихорадочно строящие планы закупок целого детского универмага; Намджун, распластавшийся у ног своего омеги, похожий на преданного пса, нашедшего хозяина после долгой разлуки. Их взгляды встретились. В глазах каждого читалось одно и то же: Ну пиздец. Эти же сейчас тоже захотят детей. Юнги сделал глоток виски, обжигало горло, но холод внутри не проходил. Он смотрел на Тэхёна, на его руку, лежащую на голове Намджуна. Семья. Настоящая. С общим ребенком. То, что он, Мин Юнги, марионетка, никогда не сможет дать Пак Чимину. Никогда. Иерархия, статус, клеймо раба – все это встало между ними непреодолимой стеной. Он чувствовал, как его внутренний зверь, тот дымчатый монстр силы, заскулил где-то в глубине души. Не рык гнева, а жалобный, тоскливый вой нереализованности. Зверь топтался, бросался на невидимые решетки его положения. Мы тоже можем, – шептало что-то внутри. Мы сильнее этой системы. Борись. Возьми обратно то, что твое по праву. Имя. Статус. Жизнь. Докажи всем, кто ты на самом деле. Альфа. Его Альфа. Мысль о необходимости пойти к отцу, к тому самому источнику его страданий, промелькнула как острая игла. Он тут же отшвырнул ее, как горячий уголь. Нет. Никогда. Он допил виски до дна. Горечь распространилась по всему телу. Для Чонгука Виски был гладким, но оставлял неприятный осадок на душе. Он смотрел на Джина, лихорадочно обсуждавшего с Чимином преимущества колясок разных брендов. На его тонкую шею, изящные руки, мудрые глаза. 34. Цифра прозвучала в голове Чонгука как удар гонга. «Сколько времени у него осталось?» Он, Чонгук, мог стать отцом и в 50. Он – альфа, его тело не знало таких ограничений. Но Джин… Его часики тикали громче с каждым днем. «Я хочу от него детей.» Мысль возникла внезапно, с пугающей ясностью. «Хочу маленького Джина или маленькую версию меня… Хочу видеть, как он носит нашего ребенка.» Но следом накатила волна ледяного страха. «А какой из меня отец?» Он видел себя: дерзкого, вспыльчивого, привыкшего гнать на бешеной скорости, драться на ринге, жить на пределе. «Я еще сам ребенок, играющий во взрослые игры.» Его собственное детство всплыло обрывками – строгость, ожидания, недостаток простой любви. «Мне надо… взрослеть. Быстрее.» Но как прыгнуть через эту пропасть незрелости? Мысль о том, что из-за его неготовности Джин может не успеть, сжимала сердце ледяными тисками. Он видел Намджуна – врача, взрослого, уверенного мужчину, готового бросить все ради Тэхёна. «Смогу ли я так?» Воронка сомнений и страха закручивалась все глубже, затягивая его в себя.

***

Несколько месяцев спустя.

Беременность Тэхёна протекала, как он сам говорил, "с характером". Токсикоз отступил, сменившись волчьим аппетитом и капризами, которые Намджун исполнял с религиозным рвением. Он действительно сбавил обороты, передав львиную долю пациентов коллегам. Теперь он был тенью Тэхёна – носил сумки, бегал за странными вкусняшками в три ночи, читал вслух книги о беременности и делал ему массаж ног. Его любовь была тихой, но всепоглощающей, как океан. В их отношениях воцарилось спокойное, глубокое тепло. Чонгук и Джин существовали в своем ритме. Стабильно, ровно. Чонгук старался быть "взрослее", меньше рисковал на тренировках, больше времени проводил дома. Джин ловил его задумчивые взгляды, направленные на его живот, и понимал. Понимал и боялся обсуждать это вслух. Тема детей витала в воздухе неозвученным вопросом. А Чимин и Юнги… Застыли. Как роскошная картина в позолоченной раме, за которой скрывается трещина в стене. Никаких изменений. Юнги внешне был спокоен, но внутри бушевала война. Его зверь, окрепший и почти осознавший свою мощь, рвал цепи каждый раз, когда он видел, как на Чимина смотрят другие альфы. Как оценивают. Как мысленно примеряют к себе. Он знал. Рано или поздно отец Чимина сломает сопротивление сына. И он, Юнги, со своим клеймом марионетки, не сможет ничего сделать. Ни защитить, ни заявить права. Он был тенью, а тени не могут владеть светом. А вот свет создает тень.

***

Джин, поглощенный идеей найти идеальный плед для будущего ребенка Тэхёна, затеял очередной шопинг-марафон. Чимин был на важных переговорах, Чонгук – на отборочных соревнованиях по тайскому боксу. Джин позвонил Юнги. – Юнги-а, выручи! – голос его звучал весело и чуть устало. – Я тут в этом гигантском детском универмаге захлебнулся в выборе! Нужна мужская помощь, физическая и моральная! Тяжело носить и тяжело выбирать! Юнги, конечно, согласился. Для Джина – для друга, он готов был и таскаться по не особо нравившимся, тем более, детским магазинам. Они бродили между стеллажами, заваленными крошечными комбинезонами, мягкими игрушками и хитроумными гаджетами для родителей. Выбирали, спорили, смеялись над нелепыми моделями детских шапочек. Джин, умилившись особенно трогательному плюшевому зайцу, невольно прижался головой к плечу Юнги, показывая находку. Юнги фыркнул, но улыбнулся. Они стояли так секунду, расслабленные, счастливые от простой дружеской близости и абсурдности покупки гигантского плюшевого медведя "на вырост". Именно этот момент – Джин, прильнувший к плечу Юнги, оба смеющиеся над медведем – и был пойман в объектив. Несколько кадров. Крупно. Умышленно выбранный ракурс, где дружеский жест выглядел как нежность, а смех – как флирт.

***

Господин Пак швырнул распечатанные фотографии на стол перед Чимином. Его лицо было искажено холодной яростью. – Твоя шлюха опять за свое?! – он шипел, как змея. – Ты видел это?! Он трется возле Чонова фаворита! Эта грязная падаль, марионетка! Ты сам сделал его таким наглым! И теперь он лезет к Джину! Клан Чонов! Ты понимаешь, какой скандал?! Чимин поднял фотографии. Сердце упало. Он узнал место – детский отдел того самого универмага. Понял момент. Но на снимках… все выглядело иначе. Интимнее. Двусмысленнее. – Это ерунда, отец, – его голос звучал ровно, но внутри все сжалось. – Они просто покупали подарки для Тэхёна. Вместе. Как друзья. Джин просил его о помощи. – Это ты так видишь! – патриарх ударил кулаком по столу. – А общество видит измену! Марионетку, лезущую в постель к фавориту наследника Чонов! Цирк! Мне этот цирк осточертел! СМИ?, попадёт к ним будет вой! Хватит. Я предупреждал. Ты выходишь замуж. Я нашел тебе достойного альфу. Из клана Ли. Свадьба через три дня. Ледяная волна прокатилась по Чимину. Истерика подкатила к горлу, но он сглотнул ее, превратив в стальной холод. – Я ни за кого не выйду. Никогда. А Юнги я не выгоню. Я тебе сказал. Глаза отца стали узкими щелочками. – Ты не пойдешь? – он произнес тихо, опасно. – Ты выйдешь замуж. Это мое последнее слово, щенок. Чимин встал. Его взгляд был таким же холодным, как взгляд отца. – Хорошо, – сказал он четко. – Посмотрим еще, кто куда выйдет. Он развернулся и вышел, оставив отца в бешеной ярости.

***

Сватовство. Отец действовал молниеносно. На следующий день в особняке Паков собрались: чопорные родители альфы из клана Ли, сам жених – высокомерный красавец с оценивающим взглядом, господин Пак и Чимин, стоящий у окна, как статуя. Церемония началась. Говорили о выгодах союза, о статусе, о будущем. Когда настал момент формального согласия Чимина, в зале повисла тишина. Чимин повернулся. Его голос, чистый и громкий, разрезал тягостную атмосферу: – Нет. Он смотрел не на жениха, а на отца. – Я не хочу этого брака. Мне это неинтересно. Мне это не нужно. Я не дам согласия. Никогда. – Он говорил спокойно, но каждое слово било, как молот. Публично. Унизительно для клана Ли. Смертельно опасно для него самого.

***

Особняк Чон. Фотографии легли на стол перед Чоном. Гнев, подозрение, страх за репутацию, отца просто сковали. – Это что еще?! – он ткнул пальцем в снимок, где Джин касался плеча Юнги. – Почему твой фаворит замешан с этим… Мином?! Опять?! Чонгук, только вернувшийся с тренировки, еще в спортивных штанах, смотрел на фото. Ярость закипела в нем – не за себя, а за Джина, за Юнги, за эту подлую подставу. – Да мы все знали! – взорвался он. – Они были в магазине! Для Тэхёна! Для ребенка! Джин позвал Юнги помочь, я же был на соревнованиях. Они друзья! Нет там ничего! Никаких отношений! – Прекрати общаться с этим Мином! – приказал отец. – От него одни проблемы! Достаточно того, что Чимин теперь вляпался по уши из-за него! Не впутывайся! Эта марионетка похоронит не одного за собой! Утянет на дно всех! – Да вы что, прикалываетесь?! – Чонгук встал, сверкая глазами. – Юнги хороший парень! Он альфа, просто… обстоятельства! Отец, он… – Заткнись! – рявкнул старший Чон. – Не лезь в чужие семьи! Не лезь в чужие проблемы! Займись своим! И проследи, чтобы твой фаворит больше ни с кем не шлялся! Особенно с такой падалью, как Мин Юнги! Понял?!

***

Расследование заняло считанные часы. Фотографии сделал Хёнжин. Бывший "любовник" Чонгука, униженный и изгнанный. Он видел их выходящими из магазина, увидел момент близости. Идеальный шанс отомстить Юнги, который когда-то помешал его планам с Джином, и подставить Чонгука. Он отправил фото и Паку, и Чонам, анонимно, но с намеками. Ему было плевать, что будет с Юнги – лишь бы больно било по Чонгуку и по репутации Джина. Его месть была мелкой, подлой и не достигла цели в полной мере. Но угли ненависти тлели. Он ждал следующего шанса. Но отец Чона, как и чуял с самого начала, гнильцу в парне, нанес свой удар, к слову, удар был двойным. Синхронно с Хосом. Хенджина нашли махом. Почти одновременно. И очень доступно объяснили.

***

Господин Пак вызвал Чимина в кабинет после позорного срыва сватовства. Дверь закрылась на ключ. Никаких слов. Только сжатый кулак отца, обрушившийся на лицо сына. Удар, еще удар. Пощечины, удары в живот, в грудь. Чимин, доминантная омега, сильная, но не обученная драться так, как дрались охранники, пытался защищаться, но отец, озверевший от ярости и многолетнего подавления, был беспощаден. Он бил кулаками, ногами, пока Чимин не рухнул на ковер, хрипя, с разбитой губой, подбитым глазом, кровью на рубашке. – Понял, щенок?! – отец встал над ним, тяжело дыша. – Я говорил – будешь протестовать, сломаю! А твоего Юнги… – он вытащил телефон, – …я разорву, как тряпку! Смотри! Он набрал номер, глядя в ненавидящие глаза сына. – Мин Юнги. Взять. Живым. Но чтобы запомнил. Навсегда. Переломать кости. Пусть захлебнется собственной кровью. Особо – легкие. Чтобы дышал через боль до конца своих жалких дней. Исполнить немедленно. Чимин закричал, попытался вскочить, вырвать телефон, но отец пнул его ногой в грудь, прижав к полу. – Не посмеешь?! – захрипел Чимин, кровь пузырилась у него на губах. – Ты разрушил нашу семью! Мать довел до того, что она спряталась в другом измерении! Тебе мало?! Ты и меня хочешь уничтожить?! Отец наклонился, схватив Чимина за волосы, прижав его лицо к ковру. – Заткнись про мать! – прошипел он, и в его голосе впервые прозвучала не только ярость, но и что-то похожее на боль. – Ни слова! Ни звука! Или ему будет еще хуже! Чимин лежал, слушая, как отец отдает чудовищные приказы. Позже, он слышал крики из коридора, лязг, удары, дикий, звериный рев Юнги – рев его альфы, вступившего в бой. Он слышал глухие удары, хруст костей (чьих? Юнги? Охранников?), сдавленные стоны, проклятия. Длилось это вечность. Потом – мертвая тишина. Отец отпустил его, плюнул почти в лицо. – Подумай, щенок. Следующий раз он не выживет.

***

Чимина отпустили. Он еле держался на ногах. Хосок, бледный как смерть, ждал его в тени. – Господин… Юнги… его… – Хосок не мог говорить, только показал в сторону служебного выхода. Рядом с ним стоял новый парень – Чан Бин, бывший спецназовец, которого Хосок нашел в зале Чонгука. Лицо у Бина было каменным, но в глазах – решимость. Они выкрали Юнги из каморки, куда его сбросили, как тряпку. То, что они увидели, заставило Чимина рухнуть на колени. Юнги… Лицо опухшее, неузнаваемое. Рука неестественно вывернута. Ребра… Чимин боялся дышать, глядя на его грудную клетку. Хосок нащупал слабый, хрипящий пульс. – Жив, – прошепал он. – Но очень слаб... Новая клиника, найденная Джуном, была далеко и анонимна. Врачи, купленные за огромные деньги, работали молча и быстро. Чимин сидел в пустом коридоре, не в силах войти в палату. Хосок стоял рядом. – Чимин, – голос Хоса был усталым и бесконечно грустным. – Всё заходит дальше и глубже. Темнее. Если отец… если он еще раз так… – Он кивнул в сторону двери палаты. – Он не выкарабкается. Он марионетка. Ты – доминантная омега. Но против воли патриарха… этот барьер тебе не преодолеть. Он не позволит. Никогда. – Хосок положил руку на плечо Чимина. – Сдайся. Пусть он останется просто… возле тебя. Твоей личной марионеткой. Так многие живут. Это… лучше, чем могила. Чимин поднял голову. Его разбитое лицо было искажено не болью, а невероятной силой. Глаза горели. – Он не моя марионетка, Хосок, – прошептал он, и каждый звук был как удар стали. – Он мой альфа. Понимаешь? Мой. Альфа. Это не игрушка. Не раб. Это часть меня. Партнер. Я не смогу быть ни с кем другим. Никогда. Хосок смотрел на него, видя в его глазах что-то новое, страшное и решительное. – Тогда… что? Надо что-то менять. В этой системе… вы не выиграете. Чимин встал. Он казался выше, несмотря на ссадины и синяки. – Значит, придется идти ва-банк, Хосок. – Его голос был тихим, но абсолютно четким. – Поставить на кон всё. Хосок почувствовал ледяную дрожь по спине. – В смысле… всё? Чимин подошел к двери палаты, за которой лежал изувеченный Юнги. Он положил ладонь на холодную поверхность. – В прямом смысле, Хосок. Мне придется поставить свою жизнь. Свой статус. Все, что у меня есть. Чтобы вытащить его из этой паутины. Сделать его своим не по прихоти, а по праву. – Он обернулся, и в его глазах горел огонь безумия и абсолютной ясности. – Нет. Я ошибся. Не своим. Чтобы стать его. Потому что он – альфа. И он должен быть сверху. Как и должно быть. Восстановить справедливость. Или умереть. Иного пути нет.