Марионетка.

Клиника. Тихий гул аппаратуры, запах антисептика и… неожиданно, сладковатый аромат дорогих кондитерских изделий. Юнги лежал, закованный в гипс и бинты, похожий на разбитую куклу. Лицо все еще носило следы жестокости – сходящие синяки, запекшаяся кровь на разбитой губе, один глаз припухший. Но в глубине уцелевшего глаза горел странный огонь – смесь боли, усталости и чего-то нового, твердого, словно сталь, закаленная в горниле его внутренней битвы. Дверь открылась, впуская шумный поток заботы. Вошли все: Намджун с огромным букетом белых лилий (напоминавших невинность, которая здесь была неуместна), Тэхён, заметно округлившийся, с коробкой тех самых пирожных, на которые Юнги всегда косился в витрине бутика; Джин с гелиевыми шариками (один нелепо зацепился за дверной косяк); Чонгук, несущий пакет с полезными, по его мнению, вещами (новый боксерский бинт и энергетический батончик); и Чимин. Чимин шел последним, бледный, с темными кругами под глазами, но с натянутой улыбкой. Его собственный синяк под глазом уже желтел. – Вот мы и приехали! – объявил Джин слишком бодро, пытаясь рассеять гнетущую атмосферу. – Смотри, что тебе Тэхён принес! Тэхён протянул коробку. Юнги взглянул на пирожные, и на его избитых губах дрогнуло подобие улыбки – лукавой, почти хищной. – Спасибо, теперь можно умереть сладкой смертью… – его голос был хриплым, но сильнее, чем ожидали. Он взял одно пирожное и откусил с аппетитом, который контрастировал с его плачевным видом. Чимин придвинулся ближе, поправил подушку, его пальцы слегка дрожали. Он хотел прикоснуться, обнять, но почувствовал невидимую стену. Юнги слегка отстранился, его взгляд скользнул мимо Чимина, будто ища точку опоры на стене. – Ну как ты? – спросил Тэхён, осторожно опускаясь на стул у кровати, одной рукой инстинктивно придерживая живот. Юнги пожал плечами, жестом, вызвавшим гримасу боли. – Дышу. Бьюсь. Как видишь. – Кости срастаются хорошо, – вступил Намджун, профессионально глядя на рентгеновские снимки, которые держал в руке (он, конечно, их изучил досконально еще до визита). – Легкие… будут беспокоить. Но жить будешь. – Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла усталой. Сам он выглядел изможденным. – Батенька, – Юнги ткнул пальцем в Намджуна. – Ты бы отоспался. Впереди самое интересное: пеленки, понос, зубы… – Он закатил глаза с преувеличенным ужасом. Джин фыркнул: – Юнги–я, перестань его пугать! И так страшно! Намджун обвел всех взглядом, в котором читалась глубокая усталость и смирение. – Я доктор, Джин. Доктор. Ты думаешь, я не знаю, что такое дети? Я столько родов принял… Я все прекрасно знаю. – Он посмотрел на Тэхёна, и в его глазах зажглась нежность. – Просто пока… плохо получается спать. Когда он пинается… или когда тишина, и я боюсь, что что-то не так. Тэхён протянул руку, погладил Намджуна по щеке: – Ничего, мой дорогой. Мы еще выспимся. На том свете отоспимся. А пока… терпи. Чонгук засмеялся, но смех звучал напряженно. Он поймал взгляд Юнги – тот наблюдал за Тэхёном и Намджуном с каменным лицом, но в глубине глаз что-то бурлило. Чонгук невольно подумал о Джине, о его тикающих биологических часах, о своем страхе не успеть, не справиться. Сцена счастливого ожидания здесь, в этой палате боли, казалась одновременно прекрасной и чужеродной. –Вот, я выбрал то что будет хорошо усваиваться и поможет организму восстановиться. – Чон поставил большой пакет с витаминами, БАДами и батончиками у койки. – Ты сильный Юн, мы все в тебя верим. А это дерьмо... Мы все варимся, каждый в своем котле ада. Я снова... – Чон не закончил, Юнги твёрдо перебил. – Не твоя вина. Я помогал другу, а не твоей омеге. – Моя. Это мое прошлое. Но мы разобрались. – Парировал Чон, сжимая челюсть. Гости пробыли недолго. Шарики, цветы, пирожные, пустые фразы о выздоровлении – ритуал был соблюден. Когда они начали прощаться, Юнги вдруг сказал Чимину, все еще отстраненно смотря в сторону: – Останься. Нам надо поговорить. Сердце Чимина екнуло. Он кивнул, чувствуя, как ледяная рука сжимает его горло. Дверь закрылась за последним гостем. Тишина палаты стала гулкой, зловещей. Чимин подошел, сел на край кровати, осторожно взял не загипсованную руку Юнги. Его пальцы были холодными. – Давай я скажу первым, – проговорил Юнги, не глядя на него. Его голос был низким, ровным, лишенным прежней теплоты. – Так больше продолжаться не может, Чимин. Чимин замер. Кровь отхлынула от лица. Он заморгал, чувствуя, как предательская влага застилает глаза. – Я… сейчас не понял. Ты… от меня отказываешься? Юнги наконец повернул голову. Его взгляд был тяжелым, усталым, но не мягким. – Я никогда от тебя не откажусь, Чимин. Ты всегда будешь моей омегой. Ты всегда будешь моим. – Он подчеркнул слова, и в них прозвучало не обладание, а… отчаяние. – Но сейчас… в этих обстоятельствах… самое безопасное и лучшее, что я могу для тебя сделать – это прекратить этот ад. – Ад?! – Чимин вырвал руку, вскочил. Злость, горькая и беспомощная, закипела в нем. – Ты это делаешь не потому, что боишься за себя?! Ты боишься за меня?! Ладно, если он сломает меня! Но я не переживу, если он сломает тебя! И у него получается! – Его голос сорвался на крик. – Вот именно! – резко парировал Юнги. Его глаза вспыхнули. – Я люблю тебя, Чимин! Безумно! Безудержно! Смотреть на то, как твой мир рушится из-за меня, как он ломает тебя, пытаясь сломать меня… Я не смогу! Я не хочу быть причиной твоей гибели! – Ты трус! – выпалил Чимин, отступая. Боль и предательство душили его. – Ты просто опять сдался! Ты не борешься за нас! За самого себя в первую очередь! Юнги закрыл глаза, его лицо исказила гримаса предельной усталости и боли – не только физической. – Да. Да, я не хочу больше бороться. Я устал, Чимин. До смерти устал. Эти слова стали последней каплей. Чимин подлетел к нему, вцепился в плечи здоровой руки, тряся, невзирая на боль, которую причинял. – Я что, мало для тебя сделал?! Мало в тебя вложил?! Ты не чувствуешь того, что чувствую к тебе я?! Ты же любишь меня! Говоришь же! – Его голос превратился в рыдающий шепот. – Вот именно! Люблю! – крикнул Юнги, и в его глазах мелькнуло что-то дикое, звериное, знакомое Чимину по их глубинным связям. – Потому что смотреть, как ты страдаешь из-за меня, как он ломает тебя… это хуже смерти! Отпусти меня, Чимин! Отпусти, пока он не добил нас обоих! Чимин отпрянул, как от удара. В его глазах отразилось непонимание, боль и ледяная ярость. Он посмотрел на Юнги – на его переломы, синяки, на эту новую, чуждую твердость в глазах – и не увидел своего альфы. Увидел сдавшегося пленника. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стекла задребезжали. Этот хлопок прозвучал как выстрел, ставящий точку.

Внутренняя Битва (Флешбек):

Темнота. Не боль, а пустота, звенящая, как лед. Юнги стоял не то в зеркальном зале, не то в ледяной пещере, где стены отражали его искаженное обличье – избитое, сломанное. Рядом с ним топал, дыша горячим паром, его Дымчатый Монстр. Зверь был огромен, могуч, его глаза горели яростью, но и в них читалась усталость. – Надо его отпустить. Это единственный выход. Монстр с рыком, эхом отдающийся в "стенах": – Нет! Мы его никуда не отпустим! Ты слабый! Жалкий! Ты сдаешься?! – Это не слабость! Это сила! Сила отпустить, чтобы спасти! Монстр внезапно сократив дистанцию, сжимая Юнги за грудки иллюзорными когтями, заставляя смотреть в свои пылающие глаза: – Сила?! Ты – Доминантный альфа! Истинный! Ты имеешь право на него! На такого омегу! Но ты до конца не разрешил себе это! Ты все еще тот сосунок! Паразит! Жертва, которая скулит! – Зверь тряхнул его. – Представь! Представь ясно! Кто-то другой будет трахать его! Грубо! Без любви! Представь, как он будет стонать под другим! Как в него вгонет узел чужой член! Представь, как он родит чужих детей! Как будет смеяться с другим! Обнимать, целовать, гладить… кого-то не тебя! Чувствуешь?! Внутри Юнги все взорвалось белой болью ревности и ужаса. Он рванулся на Монстра, неистовый, отчаянный. Они схватились в титанической борьбе, отражения множились, кричали, зеркала трескались от их ярости. Юнги бил, кусал, рвал иллюзорную шкуру Зверя, а Зверь давил его мощью, вбивая в лед отчаяния. Врачи в реале видели, как показатели Юнги скачут, как он бьется в постели в полубессознательном состоянии, чуть не губя себя. Битва длилась всю ночь. За жизнь. За право быть, а не существовать. А под утро… Тишина. Юнги и Монстр стояли друг против друга, тяжело дыша. Никто не победил. Но что-то изменилось. Монстр протянул когтистую лапу, не для атаки, а… почти как для рукопожатия. Его глаза горели не только яростью, но и холодной, расчетливой решимостью. Монстр тихим, шипящим шепотом, проникающий прямо в душу: –Хочешь спасти его? Хочешь быть с ним? Тогда играй по-нашему, Перестань быть жертвой. Стань Охотником. Даже если придется… исчезнуть. На время. Доверься. Или… – Зверь оскалился, – …смотри, как он принадлежит другому. Выбирай, Юнги. Юнги посмотрел в горящие глаза своего внутреннего отражения, в эту бездну силы и жестокости. Он увидел не путь сдачи, а путь… войны. Грязной, опасной, где ставка – жизнь. Его и Чимина. Он медленно, как скрепляя клятву, поднял руку. Их "ладони" – человеческая и когтистая – сошлись в призрачном, ледяном пожатии. Договор был заключен. О чем именно – знали только они двое. И когда альфа открыл глаза, на его правой стороне лица, от середины брови, вдоль лица, через глаз до щеки, образовался свежий шрам. Как напоминание и следствие внутренней войны. Но еще, не победы.

***

Господин Пак вошел без стука. Полночь. Свет луны выхватывал койку и две фигуры на ней. Юнги, с перекошенным от боли и ярости лицом, дикими, нечеловеческими глазами, взъерошенными волосами, впивался пальцами в бедра Чимина. Чимин, бледный, с синяками от побоев отца, что разливались зелено-желтыми пятнами, и с другим, звериным глазом, светящимся ярко-голубым, как ледник, стонал, закинув голову. Они двигались — грубо, отчаянно, игнорируя хруст костей Юнги, его хриплые вдохи от боли. Это был не секс. Это была битва. Заклинание. Дверь скрипнула. Они замерли, повернув головы. Шесть глаз встретились: два безумных (Юнги), два чужих (Чимин) и два шоком выгоревших (Пак-старший). — Пошел вон, — прошипел Юнги, голос — скрежет камня. Рык Чимина слился в унисон. Патриарх остолбенел. Сцена ударила по нему с силой физической пощечины. Его ангел... его чистый Чимин... Ощущение святотатства, осквернения, изнасилования его родительских чувств парализовало на миг. Потом ярость взорвалась. — ТВАРЬ! — Он ворвался в палату, как ураган. — ПАДАЛЬ! Ты МАРАЕШЬ его! — Он вцепился в Чимина, пытаясь стащить его с Юнги. — Отпусти его! Немедленно! Юнги рыкнул, зверино, нечеловечески. Его руки, словно тиски, сомкнулись на бедрах Чимина. В его глазах вспыхнуло что-то древнее и страшное — взгляд Дымчатого Монстра. Он рванул бедра Чимина к себе, вогнал себя в него до предела с силой, ломающей последние преграды. И в этот момент... УЗЕЛ. Чимин взвыл — не от боли, а от шока, от неконтролируемого, дикого спазма, сжимающего его внутри. Это не было его волей. Это была воля Зверя внутри Юнги. Запечатывание. Клеймо. Отец, увидев, как тело сына выгнулось в немом крике, как оно приняло узловатую плоть марионетки, заорал в истерике: — ОН ТЕБЯ ЗАКЛЕЙМИЛ! УБЛЮДОК! ОН ЗАЛЕТИТ! ОТПУСТИ! Он яростно рвал Юнги от Чимина. В дверях возник Намджун — будто почувствовал адреналин в воздухе. Он влетел, схватил господина Пака сзади, сковывая мощными руками врача. — Господин Пак! Успокойтесь! Не трогайте их! Сделаете хуже! — кричал Намджун, едва удерживая бешеного патриарха. — ОН В НЕМ! УЗЕЛ! ОН ЗАЛЕТИТ! — выл Пак, вырываясь. — ЭТОТ ГРЯЗНЫЙ ХОЛОП... На койке творилось невообразимое. Чимин, опьяненный дикой силой Зверя и своим собственным ужасом, и желанием, вцепился в Юнги мертвой хваткой. Его светящийся глаз горел безумием собственника. — МОЙ! — зарычал он, низко, по-звериному. — НЕ ОТДАМ! МОЙ АЛЬФА! — Он впился зубами в шею Юнги. Юнги, и без того на пределе от боли и усилия Зверя, захрипел. Силы покидали его. Глаза закатились. Но сцепка продолжалась и Юнги взвыл, кончая в омегу. Чимин начал содрогаться в спазмах своего оргазма… Сжимая Юнги в тисках до хрипа альфы. В глазах Пака потемнело… он схватил воздух и обмяк в руках доктора. Самое страшное чего он так боялся. Его сын понесет от грязи… Аборт… Позор… Намджун, видя, что Чимин в аффекте может задушить Юнги, действовал молниеносно. Шприц с седативным — из кармана халата — в шею Чимину. Омега обмяк. Намджун стащил его с Юнги, после того как сцепка ослабла. Крик на медсестер. Хаос. Капельницы. Уколы. Отец Чимина, обессилев, опустился на пол, глядя на сына с выражением глубочайшего потрясения и оскверненной святыни. Его ангел... опозорен. На его глазах.

***

Прошли дни. Палату Юнги охраняли, как камеру смертника. Хосока не пускали. Пришел Он. Господин Пак стоял у койки. Лицо — маска усталой жестокости и... чего-то сломленного. — Руки чешутся пристрелить тебя, как бешеную собаку, — начал он тихо, без эмоций. — Но Чимин не простит. И только поэтому ты дышишь. Пока.

***

Прошли недели. Месяцы? Для Чимина — пустота, звенящая слухами: "Юнги взял деньги...", "Юнги сбежал...", "Юнги струсил...". Бросил. Зеркало венчального салона отражало совершенную куклу. Безупречный белый смокинг. Изумрудная бутоньерка. Глаза — ледяные озера, лишенные дна. Пустота. — Жизнь... она продолжается, — Тэхён обнял Чимина сзади, осторожно, словно боясь разбить. Его живот был уже большим. До родов считанные недели. — И это... — он кивнул на наряд, — ...тоже пройдет. Чимин медленно повернулся. В его глазах бушевал океан неверия: — Не верю, что он сбежал. Не за деньги. Не... так. — Прошли месяцы, Чимин, — Тэхён гладил его по спине, как потерянного щенка. Голос был полон жалости и бессилия. — Сила... она не бесконечна. Люди... ломаются. Дверь открылась. Джин в пастельно-золотом фраке сиял искусственным светом: — Ты ослепителен! — Он поправил идеально лежащий воротничок на Чимине. — Сохён... он приличный. Из хорошей семьи. Не обидит. — Джин положил руку на рукав Чимина, пытаясь передать уверенность. — Но если что... мы рядом. Всегда. Помни это. «Приличный». «Не обидит». «Мы, а не он…» Слова падали, как ножи. Чимин взглянул в зеркало. И увидел их. Слезы. Тяжелые, беззвучные, они текли по безупречному макияжу, оставляя черные тропинки абсолютной пустоты и боли. Он не вытер их. Пусть видят. Пусть видят цену предательства. За окном зазвучал торжественный марш Мендельсона. В окне, среди размытых фигур гостей, на миг мелькнула тень — высокий мужчина в черном, со шрамом через левый висок. Но когда Чимин резко обернулся, пустота, а в дверях стоял лишь Хосок с букетом белых роз, его лицо было скорбной маской. А где-то в тени, за гранью видимого, Дымчатый Монстр, скалился и затягивал петлю.