Марионетка.

Белый смокинг, похожий на саван, резал кожу Чимина. Он сорвал его с себя в прихожей особняка – пиджак швырнул на мраморный пол, жилетку – на золоченую консоль. Пуговицы рубашки лопнули под его яростными рывками. Он ворвался не в свои покои, а в святая святых – в просторную, залитую мягким светом комнату, где на огромной кровати, похожей на ложе сказочной царевны, лежала его мать. Дыхание ровное, лицо спокойное, прекрасное. Вечный сон. Чимин рухнул на колени у кровати. Локти впились в колени, пальцы вцепились в волосы, сжимая пряди. Сдавленный стон вырвался из груди, перейдя в рыдания – громкие, надрывные, сотрясающие все тело. – Мам... – его голос был искажен рыданиями, слюной и слезами. – Этот мир... он чертовски несправедлив. ЧЕРТОВСКИ! Что я сделал не так? За что такое наказание? – Он поднял заплаканное лицо, глядя на ее неподвижные черты. – И я... я НИКОГДА не поверю. Никогда не поверю, что он меня бросил. Предал. Если это правда... тогда я ничего не понимаю. Вообще ничего. Я же видел его Монстра, мам! Чувствовал его силу, его ярость... его преданность МНЕ! И нить... – он схватился за грудь, где под кожей пульсировала невидимая связь, – ...она же не может врать! Она же часть НАС! Он склонил голову, снова задыхаясь от рыданий. – Прости, мам... Наверное, я тоже сдался. Этот мир... он стал для меня адом. Теперь я понимаю... понимаю, почему ты сбежала сюда. В бессознательное. В свою проекцию. – Он оглядел комнату – тихую, идеальную, вне времени и боли. – Тебе ведь там хорошо? Спокойно? Ты с теми, кто тебя по-настоящему любит? Не в этом... бардаке. Не в этих проклятых статусах, фальшивых улыбках, лицемерных бумажках... – Его голос сорвался. Он встал, шатаясь. Взгляд упал на старый блокнот в кожаном переплете, лежавший на тумбочке рядом с матерью – ее дневник снов? Возможно… Он схватил его, вырвал страницу. Ручка валялась тут же. Он писал, торопливо, почти неразборчиво, слезы падали на бумагу, расплываясь чернильными кляквами: Отец… Эгоистично? Наверное. Я тебя люблю. Люблю жестоким, грубым, слепым эгоистом, каким ты стал. Мама говорила – любовь проста. Она была права. Любовь – не статус. Она не понимает бумажек. Она – здесь. Глубоко внутри. Я свою потерял. ПОЧЕМУ? Думаю, ты знаешь ответ… Но я не хочу так жить. Как ты. Как все вокруг. Я хочу быть СВОБОДНЫМ. Хочу любить, потому что ЛЮБЛЮ. Не "надо". Не "сказали". Ты знаешь, мы с мамой похожи. Ты этого всегда боялся. Ты знаешь, что я умею то же, что и она. У меня был против тебя, для меня, для нас с Юнги козырь... ждал подходящего момента раскрыть. Проморгал. Теперь он – пустая карта. У нас с Юнги – связь. Истинная. Нить Сердец. Ты знаешь что это… Его нить я завязал узлом – чтобы защитить его чувства, чтобы они были искренними. И, кажется, ошибся и здесь. Но свою... свою я отпустил. И она сжала мое сердце в кулак. До кровавых подтеков в душе. Прости, что оставляю тебя одного. Но я не вынесу этой боли. Я не смогу полюбить другого. Не хочу. И если в моем мире нет места для Юнги... то мне не нужен этот мир. Он мне отвратителен. Прости, что не оправдал надежд. Не стал сыном, которым можно гордиться. Я выбираю СЕБЯ. Я просто хочу быть счастливым. Разве это так много? … люблю. Прости… Чим. Он положил записку на угол прикроватной тумбочки, он знал, отец заглянет сюда позже. Потом осторожно лег рядом с матерью на широкую кровать. Повернулся к ней, взял ее холодную, неподвижную руку в свою. Закрыл глаза. И отпустил поводья. Бессознательное. Поля Зеркал. Он падал. Сквозь слои тьмы, сквозь калейдоскоп образов, звуков, эха прошлого. Потом – ступил на бескрайнее поле, усыпанное осколками зеркал. Они отражали обрывки его жизни, искаженные страхом и болью. Сквозь одно, большое, мутное и треснувшее, он увидел Свет. Жизнь. Совершенно другая. Яркая, полная смеха. Его мать – цветущая, сияющая. Рядом с ней – озорной пятилетний мальчишка, его младший брат, чью улыбку Чимин едва помнил. Отец... отец с добрыми, смеющимися глазами, громким раскатистым смехом, кативший малыша на плечах. И он сам – маленький, беззаботный Чимин, гоняющий с братом по зеленому лугу, их звонкий смех сливался в одну чистую ноту. Чимин замер, прижав ладони к холодному стеклу зеркала. Слезы текли по его лицу в этом бестелесном мире и отзывались жгучей влагой на щеках его физического тела, лежащего рядом с матерью. Он всматривался, впитывал каждую деталь. Картинка становилась четче. Звуки – громче. Свой собственный детский смех – такой же безудержный, как когда-то с Юнги, над какой-то глупой шуткой про змеиную кожу... И вдруг – все замерло. Звуки оборвались. Движение прекратилось. Как остановленная пленка. Только глаза матери в зеркале ожили. Повернулись. Уставились прямо на него. В них не было удивления. Была... печаль. И тревога. Она медленно, плавно отделилась от замершей группы и пошла к нему, сквозь остановленное время. Ее улыбка была теплой, знакомой до боли, как в далеком детстве. – Чим? Тихий голос, как колокольчик, прозвенел прямо в его сознании. Чимин вздрогнул, прижав ладони к стеклу сильнее. – Мам! – его ментальный голос сорвался на вопль. Все внутри сжалось в тугой, болезненный комок. – Чим, тебе нельзя здесь быть. Зачем ты пришел? – Голос матери стал жестче, в нем зазвучала паника. Она подняла руку, коснулась стекла изнутри своего мира, точно напротив его ладони. Он почувствовал... тепло. Теплый поток, идущий от ее прикосновения сквозь барьер. В физическом мире его пальцы рефлекторно сжали ее холодную руку крепче. – Я сдался, мам, – прошептал он ментально, чувствуя, как слова обжигают горло даже здесь. – Я больше не хочу ТАМ. Я хочу к тебе. Хочу быть здесь. С тобой. С папой... с тем папой. С братом... Зеркало между ними... дрогнуло. Заколебалось. И растаяло, как дым. Барьер исчез. Чимин ощутил прикосновение – РЕАЛЬНОЕ, теплое, живое! – ее рук на своих щеках. Потом – ее объятия. Запах ее духов, знакомый с младенчества, смешанный с запахом солнца и травы ее мира. Голос, звучащий не в голове, а прямо в уши: – Чима... мой малыш... Она прижала его к себе, целуя в мокрые от слез щеки, в лоб, в волосы. Чимин обмяк. Он рухнул в эти объятия, как в спасительную бездну. Он чувствовал КАЖДУЮ косточку ее хрупкого тела, тепло ее кожи, биение ее сердца сквозь ткань платья, каждый завиток ее волос под своей щекой. Она была ЖИВА. Настоящая. Такой, какой он ее помнил и любил. Никакой иллюзии. Абсолютная реальность. Где-то в глубине, под накатом счастья, мелькнула ледяная мысль: «Теперь я понимаю... почему она не вернулась. Как можно добровольно уйти из этого рая?» Но мама осторожно отстранилась. Взяла его лицо в ладони. И посмотрела ему в глаза – строго, серьезно, без тени улыбки. – Чимин. Уходи. Сейчас же. Он замер, пораженный. – Мам? Но я... – Уходи, Чимин, – ее голос звучал неоспоримо. – Этот мир... он не для тебя. Ты не можешь здесь остаться. Это опасно малыш. И тогда он заговорил. Выплеснул ВСЕ. От первой встречи с Юнги – жестокой, несправедливой – до вспышки запретного дара, открывшего ему нить. О монстре Юнги, скрытом под личиной марионетки. Об их схватке с отцом в больничной палате, о жутком, животном соитии под взглядом отца, о Звере, запечатавшем узел... О предательстве, в которое он отказывался верить, но которое сожгло душу дотла. О свадьбе. О белом смокинге – саване его надежд. О невыносимой боли отпущенной нити. Он говорил долго, сбивчиво, рыдая в ее плечо, а она молча слушала, гладя его по спине, как в детстве. Когда он замолк, иссякший, она аккуратно вытерла его слезы платком, пахнущим летом. – Ты веришь, – спросила она тихо, глядя ему прямо в душу, – что Юнги – твой истинный альфа? Твое предназначение? Чимин, не задумываясь, кивнул. Яростно. Уверенно. – Тогда... – она мягко коснулась пальцами его груди, прямо над сердцем, – ...почему ты ЗДЕСЬ? Почему не ТАМ, где твоя нить? Где ОН? Чимин открыл рот, чтобы возразить, но она не дала. – Посмотри, Чимин. Посмотри ВНУТРЬ. Он послушался. И увидел. Его нить... Она не была мертвой. Она была туго натянута, как струна, готовая лопнуть, и от этого невыносимо болело сердце. Она пылала алым огнем, пульсируя, окутав его сердце плотным, жгучим коконом. Казалось, еще немного – и она прорастет сквозь плоть. – Она горит, – прошептала мать. – Она живая. Сильная. Она связала тебя намертво. – Ее пальцы слегка надавили. – Нить работает ОДИНАКОВО у обоих. Что чувствуешь ты – чувствует и он. Такую же боль. Такую же тоску. Такую же... ярость отчаяния. – Но он... он даже не знает о ней! – вырвалось у Чимина. – Он не видит ее, как я! Мать усмехнулась, и в усмешке была бездна мудрости и печали. – Если он не видит ее глазами, дитя мое, это не значит, что он не чувствует ее ЗДЕСЬ, – она снова коснулась пальцами его груди. – Или ЗДЕСЬ, – пальцем в висок. – Все, что тебе нужно, Чимин... это доверие. Доверие своему выбору. Своему сердцу. И... своему альфе. Довериться, даже когда все кричит об обратном. Это и есть сила Истинной Пары. Сила, против которой бессильны статусы, отцы и целые миры. Ее взгляд вдруг скользнул куда-то за его спину. Напрягся. Тревога вернулась в ее глаза, сильнее прежней. – Все, Чимин. Тебе пора. Прямо сейчас. И он УСЛЫШАЛ. Сквозь слои реальности и бессознательного, сквозь шелест полей и звон зеркал своего мира, прорвался голос. Хриплый. Отчаянный. Любимый. – Чим! Чимин-а! Чимин резко обернулся. Вдалеке, в хаосе мутных красок и искаженных форм его собственной боли, возникла фигура. Высокая. Сильная. Окутанная дымчатым сиянием, как тогда, в глубине подсознания Юнги. Фигура шла к нему. Твердо. Неотвратимо. И чем ближе она подходила, сквозь наваждение его страхов, тем сильнее сжималось его сердце. Нить вспыхнула ослепительно, будто раскаленный прут впился в грудь. Физическое тело Чимина на кровати выгнулось в немом крике, на лбу выступил холодный пот. Он почувствовал... прикосновение. Большой, горячей, шершавой ладони. Обхватившей его сердце снаружи, сквозь ткань рубашки, сквозь кожу и ребра. Ладони, которая пыталась унять невыносимую боль, исходящую от нити. Знакомой ладони. Юнги. Дымчатая фигура приближалась. Очертания стали яснее: широкие плечи, знакомый наклон головы, яростный блеск глаз, проглядывающий сквозь дым. – Юн... – прошептал Чимин бессознательно, делая шаг навстречу. И мир взорвался. Между ними пронеслись кошмарные образы: отец с ремнем из детства, фотография с Джином, мешки денег, усмешка Хёнжина, холодный взгляд жениха Ли Сохёна. Зазвенели, заскрипели, поползли трещинами воображаемые стекла. Гул нарастал, сливаясь с криками, плачем, шепотом злобных теней. Чимина отбросило невидимым ударом. Он рухнул на колени на зеркальные осколки своего страха, не в силах подняться. Боль от нити стала невыносимой, адской. Он завизжал, схватившись за грудь, чувствуя, как сердце вот-вот разорвется. – НЕ МОГУ! – закричал он в пространство, обращаясь к дымчатой фигуре, которая была уже близко, но разделенная теперь стеной галлюцинаторного кошмара. – Юн... Я НЕ МОГУ! Слишком... больно... – ЧИМИН! – голос Юнги прорвался сквозь грохот, полный нечеловеческой муки и мольбы. – БОРИСЬ! МЫ МОЖЕМ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! ВЕРНИСЬ! ПОЖАЛУЙСТА! ТЫ ЖЕ СИЛЬНЫЙ! ТЫ МОЖЕШЬ! И тут они появились. Тени. Бесформенные, зыбкие, но с леденящими душу голосами, зашептавшими прямо в уши Чимина, пока дымчатая фигура Юнги отчаянно пробивалась сквозь наваждение: Голос 1 шипящий, как змея: Он тебя бросил. Взял деньги и сбежал. Ты был лишь ступенькой, игрушкой для марионетки, возомнившей себя альфой. Голос 2 холодный, рассудочный: Он слаб. Посмотри. Он не пошел против отца. Не восстановил статус. Не отвоевал тебя. Он сдался без боя. Нам нужен Сильный. Он – никто. Голос 3 злобный, насмешливый: Он твой позор, Чимин! Его грязное прикосновение осквернило тебя навсегда! Он тебя погубит! Он – твоя погибель! Зачем возвращаться к нему?! Голос Юнги прорываясь сквозь шепот, надтреснутый от боли бил в висках: – ЧИМИН! НЕ СЛУШАЙ ИХ! Я НИКОГДА НЕ ПРЕДАВАЛ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! ПРОШУ! ВЕРНИСЬ! МАЛЫШ... Чимин замер, разорванный между адской болью в груди, ядовитым шепотом теней и отчаянным зовом любимого. Его сознание затуманилось. Нить сжалась в последний раз, с такой силой, что мир вокруг потемнел. В бессознательном мире мамы, среди осколков зеркал и нашептывающих теней, Чимин потерял сознание. Не удержался. Провалился. Сквозь последний слой реальности. Глубже. Туда, куда не доходил даже голос Юнги. В бездну собственного сознания. В самую суть. В сердце.