Марионетка.

Белый лимузин, словно окровавленный нож, разрезал сумеречные улицы города. Внутри, отбиваясь от спинки сиденья в такт ухабам, сидел господин Пак. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели, а в висках стучала одна-единственная мысль, переходящая в навязчивую мантру: «Только бы успеть. Только бы не опоздать». Он не видел дороги. Перед глазами стоял другой образ: его спальные покои, приглушенный свет, и два тела на огромной кровати. Жена. И рядом – Чимин. Его мальчик. Его наследник. В ослепительном, кощунственно-белом свадебном костюме, с лицом, похожим на восковую маску. Бездыханный. Ушедший. Как и она. Свадьба обернулась публичным позором. Исчезновение жениха – скандалом, который не замять. Но это было ничто по сравнению с леденящим душу ужасом, сковавшим его внутренности стальными тисками, когда он нашел записку. Всего несколько строк, начертанных рукой сына. Он тряс его, кричал, умолял вернуться, но тот был глух, уйдя в ту же непроглядную глубь, что и его мать годы назад. И тогда его осенило. Старое, полузабытое предсказание монаха: «Только истинная пара, связанная нитью, может вернуть душу, заблудившуюся в себе». Истинная пара. Нить. Мин Юнги. У самого Пака нити с супругой не было. Это и оборвало его надежды вернуть её, но тело... В первые годы он приходил часто. Орал, молил, плакал, клялся... Но что бы он не делал, она оставалась неподвижной спящей принцессой. Его ножевой раной, что обросла гноем, но не затянулась. Хотя боль стала тупой, как и мышление самого отца в вопросах любви. Машина резко затормозила у невзрачного многоквартирного дома на окраине. Господин Пак, не дожидаясь, пока охранник откроет дверь, вывалился наружу и ринулся к подъезду, возле которого уже поджидал Хосок с мрачным лицом. — Где он? — выдохнул Пак, влетая в лифт. — Квартира на пятом этаже. Чан Бин с ним. Состояние… тяжелое, господин. — Что значит «тяжелое»? — прошипел Пак, впиваясь в Хосока взглядом. — Вторая попытка за сутки. После вен. Теперь — петля. Чан Бин еле успел. «Не блефует тварь...» Двери лифта открылись. Хосок указал на дверь в конце грязного коридора. Она была приоткрыта. Господин Пак втолкнул ее плечом. В студии, пропахшей дешевым антисептиком и кровью, на узкой кровати у стены лежал Юнги. Шея его была туго забинтована белым бинтом, на запястьях виднелись свежие повязки, поверх старых, уже коричневых от запекшейся крови. Лицо было мертвенно-бледным, глаза закрыты. Чан Бин, сидевший на стуле рядом, вскочил и вытянулся по стойке «смирно», увидев хозяина. Пак медленно подошел к кровати, его дорогой костюм и ухоженные руки выглядели чужеродно в этой убогой обстановке. Он смотрел на это полуживое тело, этот символ всего того, что он презирал — слабости, низости, позора. И теперь это что-то было единственным ключом. — Выйдите, — тихо, но властно приказал он. Охранники молча покинули квартиру, притворив за собой дверь. Пак шагнул еще ближе. Тень от его фигуры накрыла Юнги. — Встать, — скомандовал он, голос дрогнул лишь на микросекунду. Веки Юнги дрогнули. Медленно, с неимоверным усилием он открыл глаза. Взгляд был мутным, пустым. Но, сфокусировавшись на лице Пака, в нем тут же вспыхнула холодная, мертвая ненависть. Он не двинулся с места. — Я сказал, встать, марионетка! — голос Пака гремел, наполняя нищенскую комнатку. Юнги медленно, с усилием приподнялся на локте. Движения были скованными, полными боли. Но в его позе не было и тени прежней покорности. Только вызов. — Я больше не твоя марионетка, — прохрипел он, голос был сорванным, сиплым от повреждений петлей. — Ты сам дал мне вольную. Или твоё слово ничего не стоит, господин? Пак сжал челюсти. Удар был точен. — Мой сын… — он заставил себя выговорить это, — Чимин. Он в бессознательном. Как его мать. На лице Юнги не дрогнул ни один мускул. Лишь в глубине глаз что-то ёкнуло — не удивление, а скорее подтверждение худших ожиданий. — Соболезную, — выдавил он абсолютно бесстрастно. — Но какое это имеет отношение ко мне? Ты заплатили мне за уход. Я ушел. Наши счеты закрыты. — Он ушел из-за тебя! — крик вырвался у Пака против его воли. — Из-за твоего предательства! Юнги горько усмехнулся, и этот звук был похож на скрежет камней. — Моего предательства? Твоего отец! Это ты купил меня. Это ты заставил его жениться на другом. Это ты разорвал нас. Вы сами загнали его в угол. Я лишь… принял условия вашего мира. Вы предложили сделку — деньги за мое исчезновение. Я взял деньги и исчез. Я все сделал так, как хотел вы. В чем же моя вина? Каждое слово било точно в цель, лишая Пака его привычной правоты. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. — Он… он не сможет вернуться без тебя, — просипел Пак, ненавидя себя за эту слабость. — Почему? — холодно осведомился Юнги. — Вы нашли ему прекрасную пару, достойного альфу. Пусть его новый муж и вытащит его. Или его любви для этого недостаточно? — Между вами есть связь! — не выдержал Пак. Тайна, которую он хранил и отрицал, вырвалась наружу. — Сердечная нить! Я видел, как он на тебя смотрит … Я знаю! Только ты можешь дотянуться до него там! Впервые на лице Юнги появилось искреннее выражение — легкое недоумение, смешанное с горькой иронией. Слово «нить» явно не находило в нем отклика. Он не знал. — Связь? — он хрипло рассмеялся. — Какая связь? Связь между хозяином и тем, кого выбросили, как мусор? Она порвана. Вы сами ее порвали. Вашими деньгами. Вашим тупым видением мира. Вы думаете, после того как я взял эти деньги и оставил его одного в аду, который вы для него устроили… вы думаете, он захочет ко мне прислушаться? Он ненавидит меня. И он прав. — Он умрет! — закричал Пак, его самообладание треснуло окончательно. В его голосе послышалась паника, животный, неконтролируемый страх. — Если ты умрешь, нить порвется окончательно, и он навсегда останется там! Или сдохнет! Ты понимаешь?! Я потеряю его! – А Я УЖЕ ПОТЕРЯЛ! – Взревел Юнги. Отец сморгнул слезы и сполз на колени перед койкой Мина. Впервые в жизни... Он ощутил полное фиаско. Все его состояние, бизнес, взгляды, убеждения рухнули перед страхом за жизнь своего ребёнка. Да, он не был хорошим отцом. Да, он был слеп. Да, он призирает таких как Юнги... Но так же, он любит сына. Своей, может не правильной, не безусловной любовью. Но кто умеет любить безусловно!? Мы все травмированны. Никто не учит как любить, воспитывать детей. Все взрослые, это ломанные дети. И Пак один из них. Но он так же знал, Юнги не родился в грязи. Он прекрасно знал и другую истину: «Родителей не выбирают.» Он тяжело дышал, упираясь руками в спинку стула. Могучий альфа, повелитель клана, был сломлен и стоял на коленях перед тем, кого считал грязью. Юнги смотрел на него. Молча. Долго. В его глазах бушевала война: боль, ярость, отчаяние и та самая, проклятая Паками, любовь. А еще он видел отца, что готов принять своё дитя и его выбор.  Отца, который должен был оказаться на краю, чтобы осознать, что далеко зашел в своём: «Сын, я знаю как для тебя лучше.» Отца, который деспот, патриарх своего мира.  Отца, который готов, в отличии от отца Юнги...  Наконец, он медленно откинулся на подушку, и в его позе появилась новая, опасная твердость. — Хорошо, — тихо сказал он. — Предположим, я вам верю. Предположим, я попробую. Но что в замен!? Пак поднял на него взгляд, в котором смешались надежда и ненависть. — Говори... — он был готов на всё. Юнги покачал головой, и его сиплый голос зазвучал как приговор. — Вы забрали у меня всё, что имело значение. Теперь я диктую условия. И это не предмет торга. Он сделал паузу, давая словам набрать вес. — Первое: вы публично отменяете помолвку. Навсегда. Ни каких попыток связать Чимина браком, тем более против его воли. Пак кивнул, сжав зубы. Унизительно, но возможно. — Второе: вы отзываете всех охранников от Чимина. Полностью. Его безопасность и благополучие отныне — моя забота и только моя. Никто из ваших людей не имеет права вмешиваться в его жизнь без его согласия. — Ты что, с ума сошел?! — взорвался Пак. — Он наследник! — Он мой! — внезапно рявкнул Юнги, и в его сорванном голосе прорвался низкий, звериный рык. В воздухе на мгновение запахло дымом и грозой. Он тут же осекся, сглотнув боль, и продолжил уже тише, но с железной непреклонностью: — Вы сами это доказали. Только я могу его спасти. Значит, только я имею право на него. Или вы хотите рискнуть? Пак смотрел на него с отвращением и… странным тлеющим гневом. Этот мальчишка, эта тень, вдруг стал монолитом, скалой, о которую разбивались все его амбиции. — И третье, — Юнги произнес это тихо, но это было самое страшное условие. — Вы при всех — перед Советом Кланов, перед вашей семьей, перед всем нашим миром — признаете меня. Не марионеткой. Не любовником. Вы признаете нашу связь. Вы даете нам своё проклятое блогословение. И Ваше слово о том, что никто и никогда не посмеет бросить ему в лицо, что он связал свою жизнь с бывшим марионеткой. Никто. Включая вас. Особенно ВАС. Господин Пак замер. Это было не просто условие. Это было требование сжечь все его принципы, всю его гордость, всю выстроенную веками идеологию чистоты крови. Это была капитуляция. Он посмотрел на бинты на шее Юнги. На его мертвенную бледность. На абсолютную, бездонную решимость в его глазах. Этот парень был готов умереть. Сейчас. Здесь. ЗА ЧИМИНА или утащить его за собой.  У него не оставалось выбора. Словно пелена спала с глаз. Он увидел не марионетку, не грязь. Он увидел альфу. Сильного, отчаянного, готового на всё ради любви. Сильнее, чем он сам. Он ощущал альфу физически. Его плечи сгорбились. Впервые за долгие годы он почувствовал себя старым и побежденным. — Хорошо, — это слово вышло тихим, надломленным шепотом. Он откинул голову, глядя в потолок, не в силах вынести взгляд Юнги. — Я сделаю всё, как ты сказал. Я… признаю тебя. Теперь… — его голос сорвался, — теперь, ради всего святого, помоги ему. Верни мне моего сына. Юнги медленно, с нечеловеческим усилием, спустил ноги с кровати и уперся босыми ступнями в холодный пол. Он поднял голову и посмотрел на сломленного титана прямо в глаза. В его взгляде не было ни победы, ни торжества. Только бездна ответственности и непоколебимая воля. — Везите меня к нему.