Марионетка.

Белое поле. Белый шум. Бесконечная, давящая пустота, где не было ни верха, ни низа, ни времени. Чимин лежал на холодной, идеально гладкой поверхности, похожей на отполированный лед или стекло. Он был гол. Мокрые волосы липли к вискам и лбу, а по коже бежали мурашки от холода, которого на самом деле не было. Только ощущение стерильной, абсолютной изоляции. Он замер, прислушиваясь. Где-то в этой белизне раздавались шаги. Медленные, размеренные, словно мокрые босые ноги шли по мокрому кафелю. Он повернул голову, вглядываясь в ослепительную пустоту. Никого. «И чего ты добился?» — прозвучал у него в голове его собственный голос, но лишенный привычных интонаций, спокойный и безжалостно-логичный. Чимин откинулся на спину, закрыв глаза. По его щекам потекли горячие, соленые слезы. — Ничего, — прошептал он в пустоту. — Абсолютно ничего. «Тебе стало легче?» — Нет. Не стало. «Зато здесь тихо, — настаивал внутренний голос. — Посмотри вокруг. Никого нет. Нет фальши, нет статусов, нет сплетен, интриг. Здесь ничего нет, Чимин. Мы можем здесь остаться. Мы можем визуализировать новую реальность. Ту, которую ты хочешь». Пространство вокруг затрепетало, словно нагретый воздух над асфальтом. Белизна сжалась, отполированная поверхность под ним зазеленела травой, заструился аромат цветущего сада. Чимин повернул голову и застыл. Он увидел себя. Беременного, уже на сносях, в легкой льняном костюме. Рядом, у его ног, возилась в траве маленькая девочка с иссиня-черными волосами и знакомыми, кошачьими глазами — вылитая Юнги. А потом из-за цветущей арки появился он сам. Юнги. Улыбающийся, без тени привычной тяжести в глазах. Волосы убраны назад, открывая высокий лоб, на нем — просторная белая рубашка и темные брюки. В руках он нес огромный, пышный букет гортензий. Иллюзорный Чимин в той реальности засмеялся, счастливый, беззаботный. Юнги подошел, поцеловал его в лоб, потом опустился на колено, чтобы обнять за живот, прижаться щекой к выпуклости, где спал их ребенок. Потом он подхватил смеющуюся девочку на руки, и ее звонкий смех заполнил все пространство. Чимин-наблюдатель сжался от боли. Он плакал, глядя на этот недостижимый сон. — Смотри, — нашептывал голос. — Это та реальность, которую ты хочешь. Она реальна. Она осязаема здесь. Я могу тебя здесь спрятать. Хочешь? Здесь будет мама, папа, твой младший брат… Все, как ты хочешь. Друзья... Чимин сжал веки, пытаясь выдавить видение. — Нет, — выдохнул он с надрывом. — Он не настоящий. Я никогда не видел Юнги таким… беззаботно счастливым. Даже в самые лучшие наши моменты. Это… очень хорошая иллюзия. Но иллюзия. Голос смолк. А когда заговорил снова, он стал теплее, человечнее, полнее сочувствия. «Хорошо. Тогда почему ты не хочешь возвращаться?» — Я боюсь, — признался Чимин, обнимая себя за плечи. — Боюсь, что это все правда. Что он действительно предал меня. Я не понимаю, что тогда произошло… Все как в тумане. «Не понимаешь? Или не помнишь?» Чимин резко открыл глаза. — В смысле? Я что-то забыл? Спрятал? Он знал о играх разума и бессознательного. Он умел. Ловко. И знал самого себя, если голос шепчет, значит что-то есть. В ответ раздался тихий, понимающий смешок. И вдалеке, на горизонте белизны, появилось пятно. Оно двигалось быстро, низко к земле. Дымчато-серый зверь на мощных лапах. Он бежал легко, почти неслышно, и вскоре замер в нескольких шагах, усевшись на задние лапы и положил вытянутую морду на передние. Большие, умные глаза смотрели на Чимина с немой тоской. Зверь жалобно, почти неслышно скулил. Сердце Чимина забилось чаще. — Юн… — прошептал он. — Как ты здесь оказался? Он поднялся и сделал шаг к нему. «Не трогай его, — предостерег голос. — Ты ведь знаком с этим зверем, правда?» — Да, — не раздумывая, ответил Чимин. — Это мой Юн. «Нет, Чимин. Это доминантный альфа. А ты — человек. Ты должен вспомнить. Вспомни, как твой зверь говорил с ним». Чимин замер, глядя в печальные глаза существа. Голос звучал все настойчивее. «Ты всегда ругал Юнги за страх. Упрекал, что он не борется. А сам... сдался очень быстро. Это ведь так удобно — поверить в предательство. Провалиться в сладкую негу жертвы. Сейчас все зависит только от тебя. Всегда все зависело от тебя». Чимин закрыл глаза, и на этот раз он не сопротивлялся падению. Он провалился сквозь слои самообмана и отчаяния. Он очнулся в зеркальной комнате. Со всех сторон на него смотрели его собственные отражения — испуганные, растерянные, с заплаканными лицами. А у его ног, ощутимо теплый и реальный, сидел дымчатый зверь. Он потянулся и уперся большой головой в его колено, требуя ласки. Чимин машинально опустил руку, погрузив пальцы в густую, прохладную шерсть. И тогда одно из зеркал засияло ярче других. Не показывая его отражение, оно стало окном в прошлое.

***

Больница. Глубокая ночь.

Чимин-призрак наблюдал, как его собственное прошлое «я» крадется в палату к спящему Юнги. Видел, как он опускается на колени у кровати, берет забинтованную руку в свои и говорит, голосом полным слез: — Я никогда тебя не отпущу, Юн. Я не смогу. Считай меня эгоистом, но то, что нас связывает… это гораздо глубже. Юнги на кровати поморщился, открыл глаза. Его пальцы слабо сжали руку Чимина. — Это погубит нас обоих, Чим. Думаешь, я боюсь смерти? Я готов умереть хоть сейчас. Я боюсь за тебя. Я не переживу твоей смерти. Я лучше буду смотреть, как ты живешь с другим, чем потеряю тебя навсегда. Чимин из прошлого заскулил, забрался на кровать, прижался головой к его груди. — Есть кое-что, о чем я тебе не сказал. Я хотел использовать это как козырь против отца. Кажется, пришло время раскрыть тайну нашей связи любимый... — Какой козырь? — голос Юнги был слабым, но собранным. — Ты мне доверяешь? Юнги просто кивнул. — Тогда закрой глаза. Я хочу тебе кое-что показать. И тут сознание Чимина-наблюдателя снова перекосило. Он не просто видел это — он чувствовал это. Он был там, в том самом пространстве, куда его «я» из прошлого погрузило Юнги. Они стояли друг против друга в пустоте, похожей на ту, из которой он только что выбрался, но здесь царила не пустота, а напряженная, живая энергия. — Монстр, иди ко мне, мой малыш, — сказало его прошлое «я», прикладывая ладонь к груди Юнги. Тот открыл глаза. И один его глаз горел яростным красным звериным светом, в то время как второй оставался человеческим, полным смятения. Чимин из прошлого тоже открыл глаза. И впервые Юнги увидел его внутреннего зверя: один глаз сиял ледяной, небесно-голубой лазурью, второй оставался привычным. — Посмотри, — сказал Чимин. Юнги опустил взгляд на свою грудь. На его сердце пылала, как раскаленный металл, нить, заплетенная в сложный, тугой узел. В цветущую розу. Он посмотрел на Чимина — и ахнул. Его нить, алая и живая, не была завязана. Она свободно вилась вокруг сердца, сжимая его в объятиях, и с каждым ударом оно будто рисковало лопнуть от напряжения. — Это… что это? — прошептал Юнги. — Наша связь. Сердечная нить. Я обнаружил ее в ту первую ночь, когда забрал тебя из подвала. Твою… я завязал в узел. Боялся, что ты привяжешься ко мне из чувства долга. Хотел, чтобы ты полюбил меня по-настоящему. Или не полюбил вовсе. — А свою? — голос Юнги дрогнул. — Почему свою не завязал? Ты рисковал своим сердцем!? — Это и был мой козырь, — тихо сказал Чимин. — Риск моей смерти. Отец отрицает магию, но мама была ее носителем. Я унаследовал ее дар. И я знал: если все зайдет слишком далеко, я использую это. Ему придется тебя признать. Придется разрешить нам быть вместе. Иначе... Юнги схватил его за плечи, смотря прямо в его разноцветные глаза. — Не вздумай ничего с собой делать. Смотри, — он указал на его грудь, где нить сжимала сердце, — мы не победим отца просто так. Нам нужен план. — Жесткий. Жестокий. Рискованный. Ты готов со мной шагнуть в бездну? Юнги посмотрел на него с такой бесконечной преданностью и болью, что у Чимина-наблюдателя перехватило дыхание. — Я готов с тобой умереть, Чим. Бездна — это подарок. Они поцеловались — отчаянно, голодно, как будто это был их первый и последний поцелуй. Потом Юнги отстранился, и в его глазах загорелся холодный, расчетливый огонь. — Я знаю, что надо делать. Может, я и был марионеткой, но у меня хороший слух. Я знаю ваши семейные тайны. Ты правда хочешь загнать его в угол? — Да, — без тени сомнения ответил Чимин из прошлого. — Без тебя нет смысла. И в этот миг их сознание слилось. План, детальный, безжалостный и гениальный, возник не как набор слов, а как готовый сценарий, впечатанный в них обоих. «Отец не сдастся. Он будет пытаться тебя убрать». «Значит, мы сделаем так, что убрать меня будет равносильно убийству сына». «Он предложит тебе деньги. Ты должен будешь взять». «А потом… потом ты должен будешь сделать то, что заставит его самого приползти ко мне и умолять о помощи». «Я сделаю то, чего он боится больше всего. Я уйду туда, откуда нет возврата. К маме». «Я должен его заставить поверить, что хочу умереть. Это загонит его в угол, зная о нити». Все шопотки плана пылали эхом в сознании Чимина-наблюдателя. Все тонкости и повороты. В зеркале сцена сменилась. Жестокий, животный секс в больничной палате. Не люди — их звери, отчаянные и испуганные, искавшие друг в друге спасения и подтверждения жизни. Чимин-наблюдатель видел, как его прошлое «я» шепчет на ухо Юнги, стиснув зубы от наслаждения и боли: «Давай, малыш… когда он войдет, чтобы добить его желание тебя уничтожить, он должен увидеть сцепку. Это будет удар… ниже пояса…» И затем — появление отца. Ужас на его лице. Неотвратимость сцепки. Шепот Юнги: «Ты же можешь забеременеть! Чима, ребенок сейчас... Нет, я не так хочу создавать семью...» И ответ, что заставил Юнги активировать план: «Не бойся, малыша не будет, мы создадим семью позже...». Дальше — все как было. Крик, насильственное разъединение, укол снотворного. А в бессознательном, куда провалились их истинные «я», продолжился разговор. «Я не понимаю… что теперь? » «Он не дурак. Убьет тебя — потеряет меня навсегда. Он предложит сделку. Деньги. Свободу. Ты должен будешь взять и уйти. Ты должен будешь сделать это так, чтобы все поверили в твое предательство. И ты… ты должен будешь сыграть свою роль до конца». И самое страшное — последняя инструкция, отданная Чимином, которую их общее бессознательное должно было выполнить, стерев память, чтобы игра была правдоподобной: «И чтобы загнать его в абсолютный тупик… Дважды. Он должен увидеть, что без тебя, я умру. Он должен убедиться, что наша связь — не метафора. Это вопрос жизни и смерти». «Я понял Чим. Я всё сделаю. Береги себя и не плачь много... Верь в меня родной...» Картина в зеркале распалась на миллионы осколков. Чимин стоял в центре зеркальной комнаты, дрожа всем телом. Дымчатый зверь терся о его ногу, скуля, но уже не от боли, а от нетерпения. Он все вспомнил. Каждую деталь. Этот безумный, самоубийственный план, который они придумали вместе. Его собственное решение уйти в бессознательное. Его записку отцу. Попытки Юнги… которые не были настоящими попытками. Это был тщательно спланированный спектакль, который их подсознание разыгрывало, чтобы добиться единственно возможной победы. Его сковал страх. Юнги. Получилось!? А если нет!? Он мог умереть. Сердце сковала боль... Его отбросило назад, в пространство к маме, потом все схлопнулось... Она лежала неподвижно, но ее рука сжимала его пальцы. Она открыла глаза — ясные, живые, полные бесконечной грусти и гордости. — Ну что, Чим, — прошептала она беззвучно. — Теперь ты вспомнил? Иллюзия дома. Как в жизни. Но по холодку в теле понял. Он не вернулся. В этот момент извне, сквозь толщу забытья, до него донесся голос. Шопот в ухо и что-то тёплое на шее, влагу. Тяжесть чьей-то руки на сердце что рвалось в ритме...  Реальный, сорванный, полный такой нечеловеческой тоски и силы, что бессознательное содрогнулось. — Чима, вернись родной... Вернись ко мне... К нам... Я так тебя люблю малыш... Вернись... Ты нам нужен... Мне нужен... Юнги. Его зверь что оказался рядом с постелью взвыл жалобно, ткнув мордой Чимина в бок. И его потянуло к этому голосу. — Доверься ему Чим... Следуй за этим зовом сердца и голосом. — Шепнул мамин голос.  Чимин закрыл глаза. Слезы скатились по щекам. И голос сорванный от внутреннего крика шепнул сопровождая движение губ и голос в реальности: — Забери меня Юн... Я хочу домой...