Марионетка.

Первым ощущением был запах. Пыльный, сладковатый аромат увядающих цветов в вазе и едкий дух лекарств, застоявшийся за долгие годы. Потом — звук. Тихий, сдавленный шепот прямо у уха, прерываемый всхлипами. Горячие капли падали на его шею, сливаясь с его собственными забытыми слезами. «…вернись, мой мальчик, вернись... я здесь, всё хорошо Чима, прости меня, прости… я так люблю тебя...» Чимин медленно открыл веки. Восстановление связи с реальностью было болезненным: свет резал глаза, тело было тяжелым и ныло, как будто его собрали по частям. Первое, что он увидел, — это близкое, искаженное болью лицо Юнги. Его глаза были красными от слез, щеки мокрыми, а в самом взгляде читалась такая вселенская тоска и такое безумное облегчение, что Чимину захотелось плакать снова. Его большие руки аккуратно схватили омегу за щёки, потом спускались по шее, взгляд бегал по лицу Чимина с огромной интенсивностью и облегчением... Чимин перевел взгляд, скользнув по комнате. В углу, на маленьком диванчике, сидели, прижавшись друг к другу, Джин и Чонгук. Джин был белее мрамора, его пальцы впились в руку Чонгука так, что костяшки побелели. Рядом, опираясь на стену стоял Намджун, а Тэхён сидел в кресле гладя живот, его обычно уверенная осанка была сломлена, лицо пепельно-серым от пережитого ужаса. И в самом темном углу, прислонившись к стене, стоял его отец. Господин Пак был растрёпаны, волосы всклокочены, дорогой смокинг помят. Он не плакал. Он просто смотрел на сына широко раскрытыми глазами, в которых бушевала целая вселенная страха, гнева, бессилия и — что было самым шокирующим — надежды. Когда их взгляды встретились, что-то в отце дрогнуло. Его гордый подбородок задрожал, он резко отвел глаза, и по его щекам, вопреки, казалось бы, всей его природе, покатились две немые, тяжелые слезы. Он не стал их вытирать. Развернулся и вышел из комнаты, притворив за собой дверь беззвучно, как вор. — Чим? — голос Юнги сорвался на шепот. — Чим, ты… ты здесь? Чимин с трудом повернул голову к нему, слабо улыбнулся губами, потрескавшимися от долгого забытья. — Всё, Юн, — прошептал он, голос был тихим, хриплым, но абсолютно ясным. — Мы победили. Это было все, что нужно было услышать Юнги. Он снова разрыдался, но теперь это были слезы очищения. Он осыпал его лицо поцелуями — в лоб, в веки, в щеки, бормоча слова любви и благодарности на непонятном никому, кроме них двоих, языке. Чимин мягко отстранил его, с трудом приподнялся. Его взгляд упал на мать. Она лежала неподвижно, как и всегда, но в ее чертах ему теперь чудилось не страдание, а глубокий, невозмутимый покой. Он взял ее холодную, руку, на мгновение прижал к своей щеке, а затем аккуратно положил обратно на одеяло. Молчаливое прощание. Разрешение на жизнь. — Помоги мне, — попросил он Юнги. Тот мгновенно вскочил, подхватил его под руку. Опираясь на него, Чимин встал. Его ноги подкашивались, мир плыл перед глазами, но он был полон решимости. Он посмотрел на друзей, собравшихся здесь, на его страждущий, его испуганный маленький отряд. — Всё в порядке, — сказал он тихо, но так, чтобы все услышали. — Всё кончено. Он видел, как Намджун расслабленно выдохнул, а Тэхён закрыл лицо руками, и его плечи затряслись от тихих рыданий облегчения. Джин прижался лбом к плечу Чонгука, и тот обнял его, прижав к себе. Чимин позволил Юнги вывести себя из комнаты, из этого склепа, где он был заточен добровольно. Дверь закрылась, оставляя покой той, что выбрала остаться.

***

Следующая сцена произошла в кабинете отца спустя час. Чимин отпросился у Юнги, сказал, что должен сделать это один. Господин Пак сидел в своем кресле у потухшего камина. В руке у него был тяжелый хрустальный стакан с amber liquid. Он не смотрел на сына, когда тот вошел. Его взгляд был устремлен в пустоту, в прошлое, которое он сам и превратил в руины. Чимин медленно подошел и сел в кресло напротив. Они молчали. Тишину нарушал только тихий треск прогорающих углей и звон льда в стакане, когда рука отца слегка дрожала. — Ты победил, Чим, — наконец произнес отец. Его голос был глухим, безжизненным, лишенным привычной стали и власти. — Жестоко. Бесповоротно. Я даже… в какой-то степени тобой горд. — Он горько усмехнулся и отпил большой глоток виски. — Я смог воспитать в тебе сталь. Умение добиваться своего. Даже ценой собственной жизни. Лучшего наследника клану Пак и не придумать. Чимин наблюдал за ним — за сломленным титаном, за пустой оболочкой былой мощи. И не чувствовал триумфа. Только бесконечную, всепоглощающую усталость и щемящую жалость. — Да, пап, — тихо ответил он. — Ты научил меня выгрызать зубами то, что дорого. Это ведь всегда была твоя единственная броня. Единственный способ выжить в твоем мире. Они снова погрузились в молчание, тяжелое и насыщенное всем, что было между ними сказано и не сказано. Первым не выдержал отец. — Ты… ты ее видел? — он не смотрел на сына, уставившись в стакан. Чимин просто кивнул, хотя тот этого не видел. — Как она? — голос отца сорвался на шепот, в нем была непереносимая, детская надежда. — Она… в своем мире. Там, где ей хорошо. Пак сжал стакан и залпом допил остатки виски. Его рука тряслась так, что стекло звенело о зубы. — Пап, — начал Чимин, мягко, но настойчиво. — Ее надо увезти из дома. Найти ей другое место. Хорошее. Спокойное. Отец резко поднял на него глаза. В них мелькнула паника, привычное желание сопротивляться, контролировать. — Нет… только не это… Чим, хоть этим меня не добивай… Чимин поднялся, подошел к нему и опустился на корточки перед креслом, взяв его холодную, дрожащую руку в свои. — Пойдем. Тебе уже давно пора было это увидеть. Отец попытался выдернуть руку, но это было слабое, почти ритуальное движение протеста. В его глазах читался животный страх. — Пап, ты должен быть сильным. Тебе надо с ней попрощаться. Она бы этого очень хотела. Она ждет.

***

То, что произошло дальше, стало самым тяжелым испытанием в жизни господина Пака. Словно приговоренный к казни, он позволил сыну довести себя обратно в ту самую комнату. Воздух здесь казался ему ядовитым, пропитанным его собственным предательством и болью. Чимин подвел его к кровати. — Ложись. — Это… обязательно? — его голос звучал старчески слабо. — Обязательно, пап. Господин Пак, чье слово заставляло трепетать самых влиятельных людей страны, лег на край кровати рядом со своей спящей женой. Он повернулся на бок, его мощное тело выглядело неестественно сжавшимся. Дрожащими пальцами он коснулся ее щеки. Холодной, идеально гладкой, как фарфоровая кукла. За этой маской скрывался когда-то безумно влюбленный юноша, который получил все, что хотел, и своим эгоизмом и жестокостью растоптал это в пыль. — Закрой глаза, — мягко скомандовал Чимин. Отец послушался. Он взял ее безжизненную руку в свою, и в этот миг Чимин положил свою ладонь ему на лоб. Падение было стремительным и пугающим. Когда сознание ощутило за что зацепиться, он увидел...  Зеленый луг. Солнце. Ее. Такую же молодую и прекрасную, как в день их свадьбы. Маленького Чимина, смеющегося и дергающего ее за подол платья. И… другого мальчика. Совсем маленького, с темными кудряшками и ямочками на щеках. Их второго сына. Того, чье лицо он давно и тщательно выжег из своей памяти виной и болью. Его внутренности превратились в лед. Он стоял за невидимой стеклянной стеной, наблюдая за раем, который уничтожил своими руками. И тогда она обернулась. Ее теплые, живые глаза нашли его в призрачной реальности. Она улыбнулась — не упрекая, а с бесконечной печалью. Стеклянная стена растаяла. Она подбежала к нему и кинулась ему на шею... — Дорогой... Ты решился... Все его нутро рухнуло. Задрожали руки, затряслись губы. Сердце колотилось с такой силой, что боль отдавала в виски. Она отстранилась и коснулась его щеки. Ощущение было настолько реальным, таким теплым и живым, что из его груди вырвался сдавленный стон. Он схватил ее ладонь, начал осыпать ее безумными, жадными поцелуями, бормоча правду — как он скучал, как ему больно, как он ненавидит ее за то, что она его бросила, и как он ненавидит себя. Она улыбнулась и молча обняла его, вжалась в его грудь, как делала это всегда в моменты его немногих слабостей. Ее пальцы впились в его волосы на затылке, успокаивающим жестом, который он помнил до мельчайших деталей. Потом она отстранилась и посмотрела ему в глаза. И сказала тихо, но неумолимо: — Дорогой, хватит. Хватит мучить себя. Прими это. — Как!? Как мне принять, то что ты меня бросила? —Прости. Я виновата. Но это мой выбор. Он смотрел на нее, умоляя, шептал беззвучно, обещая измениться, свернуть горы, повернуть время вспять. Но она лишь качала головой, и в ее глазах читалась неземная, недостижимая мудрость. — Нет. Я проросла здесь корнями. Для меня нет места в том мире, из которого я ушла. Ты должен отпустить нас. И отпустить себя. Он схватил ее за талию, ощущая ее тело реальным. Вцепился в ее губы. Она отвечала с таким жаром, что он готов был поклясться, что это реальность. ... Когда она лежала растрепанная и пылка на его груди, а он капошился в ее черных волосах они начали говорить.  Разговор длился вечность. Они говорили обо всем и ни о чем. О сыновьях. О его ошибках. Ее прощении, которое он так и не мог принять. Это была болезненная, разрывающая душу операция без анестезии, но с каждым ее словом та язва, что гноилась в его сердце годы, будто очищалась, оставляя после себя пустую, но чистую рану. —Тебе пора... — Дорогая, мне так жаль... — Я люблю тебя, мой суровый господин. Всегда.

***

Когда Чимин вывел его из транса, время в реальности прошло не более 20 минут, но в сознании отца, встреча тянулась несколько часов. Господин Пак не открыл глаза сразу. Он сжал руку жены, прижался лицом к ее холодной шее и издал звук, которого Чимин никогда не слышал от него, — глухой, животный, безутешный вой потери, по которой он тосковал почти двадцать лет. Вой человека, наконец-то позволившего себе чувствовать. Принять и отпустить. Чимин вышел, оставив его наедине с его горем. Он медленно спустился по широкой лестнице, все еще опираясь на перила. Тело было ватным, но в душе царило непривычное, хрупкое спокойствие. Он прошел в гостиную. Знал, что его ждут там. Картина, открывшаяся ему, была одновременно комичной и трогательной. На большом диване, почти лежа, полусидел Намджун. На его коленях, уткнувшись лицом в его грудь, лежал Тэхён. Одна рука Намджуна плотно обнимала его за плечи, другая медленно, успокаивающе гладила по волосам. — Тихо, всё хорошо, успокойся, — тихо, но настойчиво нашёптывал Намджун. — Все живы, все здоровы. Тебе нельзя нервничать, ты же знаешь. Тэхён лишь глубже зарылся лицом в его жилетку, его плечи были напряжены. Он услышал шаги, повернул голову, увидел Чимина и с резким, обиженным фырканьем отвернулся обратно. — Сука, видеть тебя не хочу, — его голос, приглушенный тканью, прозвучал хрипло и устало. В этот момент с другого конца комнаты на него бросился Джин. Его изысканное лицо было искажено гримасой ярости и слез. — Ты что, с ума сошел?! — он вцепился руками в рубашку Чимина, тряся его, но без реальной силы, больше от отчаяния. — Что ты творил?! Ты хоть представляешь, как мы себя чувствовали? Как мы все пережили? Я думал, твой отец тебя убьет! Я думал, ты умрешь! Чимин не сопротивлялся. Он просто аккуратно покрыл своими руками его сжатые кулаки. — Джин… — его голос был тихим, но он прозвучал как ведро холодной воды. — Джин, успокойся, пожалуйста, только не начинай тут, — Чонгук подхватил своего фаворита под руки, стараясь мягко оттащить, но Джин вцепился в Чимина мертвой хваткой. Чимин посмотрел на Джина своими уставшими, но теперь абсолютно ясными глазами. Потом его взгляд скользнул в сторону кресла. Там, откинув голову на спинку и закинув руку на лоб, сидел Юнги. Он наблюдал за происходящим с каменным, уставшим лицом, но в его позе читалась готовность вскочить в любой момент, если понадобится. — Прости, — тихо сказал Чимин, глядя прямо на Джина. Он ослабил хватку, и Чимин смог высвободить одну руку, чтобы обнять его за плечи и притянуть к себе. — Простите меня. Простите за то, что заставил вас так волноваться. Другого выхода не было. Он положил голову на грудь Джина, ища утешения, как ребенок. И в этот миг его взгляд упал внутрь. Сквозь тонкую ткань рубашки он увидел ее. Тонкую, яркую, живую нить, что трепетала ярким светом извиваясь как маленькая, тоненькая змейка. Она пульсировала тревожным, но сильным светом. Чимин медленно поднял голову, его усталость будто улетучилась, сменившись легким, почти озорным любопытством. Он посмотрел на Джина, который все еще всхлипывал, не понимая, что происходит. — Чон, — позвал Чимин, не отрывая взгляда от Джина. — Иди сюда. Чонгук, сбитый с толку, сделал шаг вперед. — Зачем? Чимин слабо улыбнулся. — Целоваться будем. На мгновение в комнате повисла неловкая тишина. Чонгук фыркнул, пытаясь сохранить подобие недовольства, и неуверенно подошел ближе. — Ну… если только целоваться… На этой фразе даже Юнги приоткрыл глаза и уставился на них безэмоциональным, тяжелым взглядом. Чимин снова положил голову на грудь Джина, а свою свободную руку протянул и прижал ладонь к груди Чонгука, прямо над сердцем. Улыбка на его лице стала шире, почти довольной. — Да ладно, — прошептал он. Джин ахнул. От точки, где ладонь Чимина лежала на его груди, по всему телу разлилось теплое, золотистое тепло, смывая остатки паники и гнева. Чонгук тоже вздрогнул, широко раскрыв глаза. — Чим? Что ты делаешь? Что такое? — Закройте оба глаза, — мягко скомандовал Чимин. — И возьмитесь за руки. Чонгук, ошеломленный, послушно взял руку Джина в свою. Чимин стоял между ними, соединяя их. И мир перевернулся. Они стояли в ослепительной белизне. Тот самый луг, что видел Чимин. Чонгук ошеломленно поводил головой по сторонам. — Что это такое? — его голос прозвучал эхом. — Где мы? Что за хрень? Джин молчал, сжимая его руку, его глаза были полны благоговейного ужаса и любопытства. — Посмотрите на себя, — проговорил голос Чимина, будто доносящийся отовсюду. — Вы — истинные друг для друга. У вас есть нить. Видите!? Они посмотрели друг на друга и ахнули. От сердца к сердцу, тянулись яркие хвостики нитей, одного цвета и ритма пульсации. — О, блядь, — выдохнул Чонгук, тыча пальцем в свою грудь. — У меня какая-то нитка из сердца выросла! Джин, твоих рук дело!? — Чон широко улыбнулся, словно увидел любимую игрушку и кончиками пальцев начал трогать нитку. Она грела пальцы и вибрировала, Чон чуть не заверещал от радости. — Не «нитка», — поправил его голос Чимина, и в нем послышалась улыбка. — Нить. Вы должны связать их. Тогда ваша связь станет нерушимой. Чонгук посмотрел на Джина. Вся его мальчишеская инфантильность куда-то испарилась. Его лицо стало серьезным, взрослым. Он сделал шаг вперед, взял Джина за лицо руками. — Я же тебе говорил, что больше никого не хочу. Ты будешь только моим. Моим единственным мужем. — Его голос был низким, властным, полным непоколебимой уверенности. — А я буду всегда только твоим альфой. Джин видимо шокированный увиденным, не сказал ни слова. Он просто расплылся в счастливой, сияющей улыбке, обнял Чонгука за шею и поцеловал его так страстно, как будто они были одни во всей вселенной. Они аккуратно связали нить, она сплелась сразу же, максимально и крепко. По обоим прокатила волна теплого тока, вызывая мурашки. Их сознание рывком вернулось в гостиную. Чимин отошел, а Чон обнял Джина, который начал рыдать, но уже от счастья и облегчения и отвел его на широкое кресло, усадив себе на колени. Все уставились на Чимина в ожидании объяснений. — У них нить. Как у нас с Юнги. — Тихо пояснил Чим. Намджун смотрел на них оторопелыми глазами. Тэхён на диване медленно приподнялся, повернул к ним голову. Обида на его лице сменилась горьковатым любопытством. — Ну, блядь, заебись, — проворчал он. Потом сел ровнее и посмотрел прямо на Чимина. — Раз уж ты тут всех трогаешь, нас тогда тоже потрогай. Чонгук и Джин, смущенно отстранившись друг от друга, но расплылись в объятиях. Чимин встал на колени перед диваном, где сидел Тэхён, и взял его руки в свои. — Я умоляю тебя, прости меня, пожалуйста. Я знаю, что тебе сейчас нельзя нервничать. Но это был единственный выход, чтобы добиться справедливости для нас с Юном. Тэхён отвел глаза, фыркнул. Потом сжал его пальцы в ответ. — Самое главное, что ты живой. Я надеюсь, весь этот ад стоил того. — Стоил, — без тени сомнения ответил Чимин. — Сегодняшняя ночь стала поворотной. Я уверен. Тэхён выдержал паузу, а потом кивнул в сторону Намджуна. — А нас посмотришь? Чимин посмотрел ему прямо в глаза, а потом перевел взгляд на Намджуна. Он чувствовал. Не было между ними нити. Он улыбнулся, и в его улыбке была не магия, а простая человеческая нежность. — Тэхён, вы просто любите друг друга. Искренне и сильно. Этого достаточно. Тэхён на секунду опешил, потом фыркнул уже беззлобно, потянулся и обнял Намджуна. — Да и похуй на эту нить. Я все равно тебя люблю, Намджун. Есть там нитка или нет — ты мой. Мне больше ничего не надо. — Он посмотрел поверх плеча Намджуна на Чимина. — И главное, чтобы этот придурок больше ни в какое дерьмо не влипал. Ясно? По комнате прокатился сдержанный, нервный, но искренний смех облегчения. Напряжение постепенно спало. Атмосфера в гостинной сменилась с траурной на уставшую, но мирную.