Марионетка.

— Джина... Я теперь твой клубочек!? — Выдал Чонгук и засмеялся пряча лицо Джину в шею.  Тишина.  Потом всех порвало. Стресс, что выжигал нервы долгий день и вечер перекатывшийся в ночь, требовал выхода. Смех еще не успел стихнуть, как на пороге гостиной возникли две новые фигуры. Хосок, с привычной строгой сдержанностью на лице, и за его спиной — взволнованный Чан Бин. И тут произошло нечто, от чего у всех отвисли челюсти. Чан Бин, обычно напоминавший неприступную скалу, проигнорировал всех присутствующих, ринулся к креслу, где сидел Юнги, и присел перед ним на корточки, схватив его руки в свои мощные ладони. — Господин, с вами все в порядке? — его голос, обычно глухой и подчиненный, теперь звучал высоко и тревожно. — Как вы себя чувствуете? Как ваша шея? Вам нельзя было двигаться! Давайте я уведу вас в вашу комнату, вам нужен покой! В комнате воцарилась гробовая тишина. Онемел даже Юнги, уставившись на своего охранника широко раскрытыми глазами. — Че… чего? — просипел он. — Пожалуйста, господин, — Чан Бин выглядел искренне испуганным. — Мне голову снесут, если с вами что-то случится! В этот момент Хосок спокойно подошел к нему, положил руку на его напряженную спину и мягко, почти нежно потрепал. — Малыш, все в порядке, успокойся, — его голос прозвучал непривычно ласково. — Здесь он точно теперь в безопасности. Слово «малыш», обращенное к двухметровому качку, весом под центнер, повисло в воздухе нелепой, сюрреалистичной гроздью. Все присутствующие переводили взгляд с огромного, расстроенного Чан Бина на Хосока, который был уже и стройнее. Чонгук первый опомнился. Он дернулся вперед, удерживая бедра Длина на себе, указывая пальцем между двумя мужчинами. — Я что-то не понял, — проговорил он, медленно соображая. — Вы что, мутите, что ли? Чан Бин аж подпрыгнул, услышав голос Чона. Он резко вскочил, вытянулся по стойке «смирно», склонив голову, и начал пятиться к Хосоку, как испуганный ребенок. — Хос, — зашептал он панически, — я ляпнул что-то не то, видимо, да? Хосок лишь мило улыбнулся, смотря на его перепуганное лицо. Он сделал шаг вперед, заслонив его собой, и обратился ко всем собравшимся, но в первую очередь — к Чимину. — Ну, я так понимаю, теперь можно раскрывать все карты, да? — Он глубоко вздохнул. — В ту ночь, когда… всё началось, господин Чимин понял, что нужен хотя бы один человек, который будет знать правду. Кто-то, кто сможет контролировать ситуацию со стороны и не даст этому безумному плану сорваться в настоящую трагедию. Все взгляды устремились на Чимина. Тот молча кивнул, подтверждая слова Хосока. — Он вызвал меня, — продолжал Хосок, и по его спине пробежала легкая дрожь. — И объяснил всё… наполовину в образе своего зверя. С этим… светящимся глазом. Честно, до сих пор страшно вспомнить. Мне было приказано найти самого надежного человека для прикрытия Юнги. Того, кто сможет не только следить, но и предотвратить непоправимое, если потребуется. — Хосок обернулся и посмотрел на Чан Бина с такой нежностью, что в это было трудно поверить. — Я выбрал его. Самого преданного и надежного человека, которого я знал. Юнги, бледный, с перевязанной шеей, медленно поднялся с кресла. — План? — его сиплый голос был полон недоверия и шока. — Я что-то не понял… Какой план? Чимин повернулся к нему, его лицо выражало смесь вины и облегчения. — Малыш, я тебе все объясню. Все, что происходило… это действительно был наш с тобой план. Это мы с тобой все придумали. Твой дымчатый зверь и мой. Я тебе все потом расскажу. Юнги закачался. Он схватился за спинку кресла, его лицо исказилось от смеси гнева и ужаса. — Ты что, Чимин? Это все был ПЛАН? — его сиплый крик был похож на скрежет. — Ты довел себя до края гибели, я дважды лез в петлю… по плану!? Чимин подошел к нему, схватил за руки. — Успокойся. У тебя шок. Ради того, чтобы быть с тобой! Это ведь твой план вообще-то был! Это ты его предложил! — Да я бы никогда так не рискнул тобой! Никогда! — взвыл Юнги. Началась легкая, истеричная перепалка, но в ней уже не было прежней трагедии. Скорее, это было сбрасывание колоссального напряжения. Кто-то из присутствующих фыркнул, потом еще один. И вот уже по комнате прокатился сдержанный, нервный, но искренний смех облегчения. Даже Юнги, выкрикивая обвинения, вскоре сник, и его плечи затряслись от смеха, смешанного со слезами. Чан Бин, видя, что его господин вот-вот рухнет, осторожно подхватил его под руку. — Все, тише, тише, успокойся, господин, — заворковал он своим басом. — У вас стресс, вы недавно на том свете были, устали. Пойдем, вам надо спать. Они уже собирались было уходить, как Чонгук резко поднял руку. — Подождите-подождите! Это все понятно, вы там что-то придумали, сумасшедшие эзотерики, ладно. Но это… — он ткнул пальцем в Хосока и Чан Бина. — Вы-то что? Вы чё, мутите, что ли? А!? Хосок вздохнул и посмотрел на Чонгука с легким вызовом. — Да, Чонгук, мы встречаемся. Я его заприметил еще тогда, у тебя в тренажерке. Мы сходили на пару свиданий, у нас закрутилось. Я и предложил ему работу здесь. А потом… единственный человек, кому я мог доверить жизнь Юнги и свою собственную честь, это был только он. Так что да, получается, «мутим». Чонгук откинулся назад, пораженный. — Блин… Так вот как ты моего пацана на работу устроил? — он покачал головой с недовольной ухмылкой. — Ты его хоть не обрюхатил еще, и то спасибо. Хосок нахмурился, его строгость вернулась. — А это уже не твое дело. И не обрухатить. Мы планомерно сделаем ребенка. И вообще, я человек приличный и не намерен просто так «жениться». И то, что я работаю в охране, ничего не значит. На этом сцена была исчерпана. Воздух в комнате кончился.

***

Когда все разбрелись по гостевым комнатам, Чимин и Юн наконец остались вдвоем. Сцена в комнате Чимина была полной противоположностью недавней буре. Тишина, нарушаемая только мерным дыханием и треском поленьев в камине. Чимин привел Юнги, уложил его на кровать и тут же был затянут в крепкие объятия. Юнги, не говоря ни слова, прижал его к себе, уткнулся лицом в его шею, глубоко вдыхая его запах, как тонущий глоток воздуха. — Люблю тебя, — сипел он прямо в его кожу, целуя ее. — Безумно люблю. Так испугался… Никогда не отпущу. Ты самое ценное, что у меня есть. Секса не было. Было нечто большее — море нежности, долгие, бессвязные разговоры вполголоса, перебиваемые поцелуями и прикосновениями, как бы проверяющими, что другой здесь, настоящий, живой. И там, в тепле и безопасности их постели, Чимин наконец полностью приоткрыл завесу. Он рассказал все, что вспомнил в бессознательном. Об их сговоре, о деталях плана, рожденного отчаянием и любовью. Юнги слушал, и по его лицу пробегали тени шока, страха и невероятного удивления от дерзости их же собственного замысла. — Пиздец… — выдохнул он, когда Чимин закончил. — Мы рисковали всем. Ты меня безумно напугал. Потом он перевернулся на бок, чтобы смотреть Чимину прямо в глаза, и его взгляд стал серьезным, почти суровым. — Давай договоримся, Чим. Я теперь знаю, на что ты способен. Ты прыгаешь в бессознательное, манипулируешь реальностью… Но давай, малыш, договоримся. Ты никогда не будешь от меня такие вещи скрывать. Никогда. Чимин поймал его руку и прижал к своим губам. — Надеюсь, у нас больше никогда не будет причин для такого. Чтобы так глубоко погружаться и манипулировать жизнями. Но да. Обещаю. Что бы ни случилось — только честность. А ты, не рань себя. Этот шрам. Он кончиками пальцев провел по еще свежему шраму на лице, что остался от когтей Дымчатого Зверя. — Это напоминание Чим. Они заключили этот договор поцелуем — долгим, медленным, запечатывающим обет. — Ты же понимаешь, что легко не будет? — Юнги смотрел в потолок. — Даже если отец даст добро, общественность начнет жрать нас по кускам. Чимин фыркнул, и в этом звуке была вся его новая, обретенная сила. — Да мне похуй на это общество. У меня есть друзья, есть ты. Есть отец, какой бы он ни был. Я знаю, он меня любит и больше так рисковать не будет. А все остальное — мусор. Заодно посмотрим, кто нас действительно окружал.

***

Отец вышел из комнаты матери лишь под утро. Его лицо было серым, глаза заплывшими и пустыми, но в них не было безумия. Только бесконечная, выстраданная усталость. Он нашел Чимина в гостиной, того укутывал пледом заботливый Юнги. Отец остановился в дверях, глядя на них. Потом медленно кивнул. — Найди для нее хорошее место. В горах. У того манахач о котором она тебе говорила. — Голос его был тихим, но твердым. Лишенным прежней спеси. — Ты был прав, Чим. Мне надо было с ней попрощаться. Этот дом… он слишком долго был склепом. — Он перевел взгляд на сына, и в его глазах, помимо боли, читалось что-то новое — признание. Принятие. — Нам… нам нужно учиться жить дальше. По-новому. Он развернулся и ушел по коридору, его прямая спина теперь казалась не символом непоколебимой власти, а грузом, который он наконец-то согласился нести, не скрывая его тяжести. Следующие несколько дней прошли в странной, переходной атмосфере. Отец и Чимин вдвоем, без лишних слов, увезли маму в горы, к тому самому монаху. Возвращались они молча, но между ними уже не было стены — была общая, выстраданная тишина. А потом, за завтраком, господин Пак кинул на стол перед Юнги толстую папку. — Садись. Юнги молча подошел и сел. — Мои люди собрали всю информацию о твоей семье, — начал Пак без предисловий, его голос был ровным, деловым. — Я не могу восстановить твое имя. У меня нет на это прав. Восстановить его можешь только ты сам. У твоего отца дела пошли худо после того, как он тебя выгнал. Со здоровьем проблемы, бизнес рухнул. Сейчас у него есть только небольшая пристань и маленький завод в Тегу. Он не богат. Если хочешь — езжай, решай вопрос с ним сам. Или создай себе имя сам. Я приму любое твое решение. Разговор был холодным, но в его холодности была странная справедливость. Юнги забрал папку. Адаптация к новой реальности, где он был не марионеткой, а человеком с выбором, давалась ему тяжело. Он замкнулся. Чимин просто был рядом, без упреков и давлений.

***

В доме Кимов царила суета иного рода. Тэхён родил. Мальчика-альфу. Намджун, всегда такой сдержанный, плакал, не скрывая слез, и раздавал сигары всем присутствующим в роддоме. Это был островок простого, безоговорочного счастья в бушующем море их сложных жизней. Их семья стала образцом здоровых, пусть и не без своих мелких ссор (Тэхён вечно переживал о весе, а Намджун успокаивал его), отношений. А спустя полгода они и вовсе сбежали на три дня за город, оставив малыша на попечение счастливых и немного испуганных Чонгука и Джина, чтобы устроить себе праздник страсти и забытья.

***

Спустя еще какое-то время, атмосфера в доме Чонов накалилась. Чонгук нервно тряс ногой, сидя на стуле в гостиной. Джин сидел рядом, положив руку ему на колено. — Чон, да успокойся ты, — уговаривал он его, но по его собственному бледному лицу было видно, что спокоен лишь внешне. — Как можно не волноваться? — почти взвыл Чонгук, вскакивая и начиная метаться по комнате. — Джин, ну как можно не волноваться?! Джин посмотрел на него, и по его лицу медленно поползла счастливая, таинственная улыбка. Он положил руку на еще плоский живот. — Очень даже можно. Привыкай. У нас впереди еще восемь месяцев этого «спокойствия». Или несколько лет. Чонгук замер на середине комнаты, уставившись на него с открытым ртом. — Каких блять лет? Тряси этот долбанный тест, пока я не умер от ожидания. Джин повернул тест и зажмурился. Чон вырвал тест и заорал. Застыл. Открыл рот.  Закрыл его рукой. Ступор. Весь его страх куда-то испарился, сменившись шоком, а затем — такой ослепительной радостью, что комната будто наполнилась солнечным светом. — Я тебя обожаю, Чон Сокджин!