soul eater

Call my name and save me from the dark

Bid my blood to run

Before I come undone

Save me from the nothing I’ve become

evanescence - bring me to life

— Ты в порядке? Хён спрашивает это шепотом, практически одними губами, словно боится испугать. Руи не отвечает, так что Хёну кажется, что он и правда задал этот вопрос слишком тихо. Но он понимает, что был услышан, когда видит, как голова блондина потихоньку опускается, а плечи поднимаются, и как он слегка подрагивает, не в силах больше собраться и продолжать делать вид что все хорошо. Хён борется с желанием немедленно обнять Руи и больше никогда не отпускать, но вместо этого грызет ногти и кусает пальцы. Он не представляет себе возможным сделать что-нибудь без разрешения, когда они наедине. И ему не столько страшно получить отказ, сколько признаться самому себе, что он окончательно и бесповоротно. Неужели все идеально совпадающие дуо чувствуют друг к другу тоже самое? Или это что-то другое? А Руи не в порядке. И хотелось бы ему сказать, что со вчерашнего дня, но на самом деле он не в порядке где-то половину жизни. И вчера ему как всегда внезапно и издевательски напомнили об этом. У него было много мастеров, но этот оставил слишком много шрамов. Руи ненавидит себя за то, что все еще помнит, как его таскали за волосы и били по лицу, как бросали на холодный пол и наступали грязными ботинками на грудь и на промежность. Он хочет забыть это навсегда, но помнит слишком много деталей. И ему просто не дают забыть, как бы быстро и далеко он не бежал. Не счесть сколько пощечин он стерпел, и сколько из них заканчивались в лучшем случае ссадинами и синяками от толстых колец. Руи думал, что только его гибкость помогла ему не сломаться в буквальном смысле этого слова, потому что мастер, который был крупнее него раза в три, мог запросто сложить его пополам и даже не улыбнуться. Ну разве что победно, в конце, после последнего, самого глубокого и больного толчка, когда у Руи уже даже слезы заканчивались и оставалась лишь пустота в душе. Когда его тянули за волосы так сильно, что казалось, что кожа на шее вот-вот разорвется. Когда и без того разодранная в клочья футболка вновь трещала от натяжения, впиваясь в тело и оставляя глубокие отметины. И если первые разы Руи рыдал от боли, то после того, как за такое поведение его наказывали еще сильнее, снова и снова хватая за волосы и припечатывая головой к холодному твердому полу, он научился держаться хотя бы до тех пор, пока дверь подвала не закроется с другой стороны и он не останется наедине со своей травмой. — В порядке. Впервые Хён уверен на сто процентов, что Руи врет, и эта ложь словно заевшая пластинка крутится в его голове до конца дня. Он не верит натянутой улыбке блондина, но ничего не говорит по этому поводу. Хён всеми правдами и неправдами уговаривает Умути подождать еще немного. То ли он просто сильно этого хочет, то ли у них с Руи действительно появляется та самая связь, так что Хён уверен, что совсем скоро он получит все ответы. И, возможно, даже больше, чем он ожидает. Они проводят весь остаток дня за тренировками и Хён не может не заметить того, как напряжен Руи. Он как струна, которая вот-вот лопнет и ударит по пальцам, но всеми правдами и неправдами держится за свою жизнь. Сегодня блондин немного другой. Хён еще не видел его с этой стороны, и приятно удивлен тому, что его оружие может быть таким. Руи старается так, будто от этого зависит его жизнь, хотя раньше каждая их тренировка больше походила на развлечение для него. Хотя этому можно было дать простое объяснение, ведь учился все это время только Хён, а Руи был только тем, кто объяснял. Сейчас же блондин выглядит как никогда серьезным и сосредоточенным, будто от этого и правда зависит вся его жизнь. В какой-то момент Хён даже немного пугается, но эту эмоцию быстро сменяет другая. Это тоже испуг, но другой. Увидев еще одну сторону Руи, он понимает, что как бы он не пытался отрицать это, но он хочет этого парня себе навсегда. И это желание выше его сил. Они ужинают поздно, когда Умути и Хару уже давно видят десятый сон. Старший хоть и злится на своего друга и его нового партнера, но все же оставляет для них немного еды вместе с запиской «приятного аппетита». Хёна этот жест заставляет улыбнуться, но он не акцентирует на этом внимание, зная, что для Руи это не будет значить ничего. Но именно в такие моменты он понимает, почему они с Умути дружат так долго. — Тебе помочь? — спрашивает Хён, устав наблюдать за тем, как Руи роется по полкам на кухне явно в поисках чего-то конкретного. — Вы что, трезвенники? — вздыхает блондин, понимая, что вряд ли найдет не то чтобы сносную, а хоть бы какую уже бутылку вина. Хён молча достает из холодильника баночку пива (единственный, если не считать соджу, вид алкоголя, который водился у них в квартире), заботливо открывает и протягивает Руи, который отвлекается от поисков несуществующего вина, услышав характерный шипящий звук. Он разочарованно вздыхает, но за неимением лучшего принимает то, что есть. Хён открывает и для себя баночку тоже, с какой-то необъяснимой тоской понимая, что это действительно единственное, что после себя оставил Джун. Как будто сейчас он готов окончательно попрощаться с этим человеком, уничтожив последние следы его пребывания в его жизни. Странно, но Руи не решает воспользоваться стаканом или поискать трубочку, а пьет прямо так, из баночки. Хён тоже понемногу пьет, вторя действиям своего оружия, словно загипнотизированный, и когда баночки опустошены где-то наполовину, Руи наконец-то останавливается и начинает есть. Сегодня он совсем другой, как будто вдруг стал обычным человеком, сбросив маску дивы всея мира. Его волосы, наспех собранные в пучок, выглядят так непривычно обычно, что Хён не может налюбоваться. Будто уже одной ногой стоит в новом мире, попав в который дороги назад уже не будет. Они продолжают есть и пить молча до тех пор, пока Руи не отваживается наконец-то нарушить тишину: — Я не в порядке. Хён поднимает голову, и они долго смотрят друг другу в глаза. Никто не решается даже пошевелиться, словно оба не могут решить, что им делать дальше. Руи хоть и осмелел немного, благодаря алкоголю, но как только он произнес эти слова, то вмиг протрезвел и пожалел о сказанном. Теперь ему не отвертеться, и пусть Хён не настаивает, но это будет слишком по-свински с его стороны — оставить мастера, который ему нравится, наедине с мыслями о том, что с ним все плохо. Не то, чтобы для Хёна это оказалось новостью, но это точно ощущалось как начало серьезного разговора. Но Руи снова сбегает. Хён находит его спящим, когда приходит в комнату после того как убирает со стола и тщательно вымывает посуду. Он занимается этим слишком долго, как будто специально выжидает время, чтобы еще немного оттянуть разговор, которого он так сильно ждал. Как будто знает, что там его поджидает что-то, мягко говоря, не самое приятное. И он вздрагивает, когда, вернувшись после душа обнаруживает, что Руи не спит. Сегодня. Хён решается не сразу, но в конце концов подходит и садится на край кровати рядом с Руи, который упирается лбом в ладонь, словно пытаясь удержать поток мыслей. — Мне было двенадцать, — начинает говорить блондин, но продолжить у него получается не сразу, а не раньше, чем через минуту, которую они с трудом переживают в глубокой гнетущей тишине. — Это было обычное выступление, ничего особенного, мы просто ехали домой. Погибли все, кроме меня, и тогда я впервые за жизнь возненавидел себя. За то, что остался, когда все они ушли. Мама, папа и сестра… Хён накрывает своей ладонью тонкие, слегка подрагивающие пальцы Руи, и даже не осознает, как делает это, словно на инстинктах, словно таким образом пытаясь успокоить. Надо сказать, это действительно то, что и было необходимым сейчас, так что блондин собирается с духом и продолжает: — Я был в приюте, как мне тогда казалось, целый год, хотя на самом деле это был лучший год в моей новой сиротской жизни. Я привык быть страннее других, но тогда это было особенно тяжело. Я снова возненавидел себя и свою страсть к танцам, потому что подростки бывают очень злыми, а особенно подростки, которые остались одни во всем мире. Руи выпрямляется и смотрит куда-то вдаль, в густую черноту за окном. Он чувствует на себе пристальный взгляд Хёна, но не решается повернуться и посмотреть ему в глаза. Он боится, что не сможет договорить, если сделает это. — Тот мужчина… — Руи запинается, но понимает, что ему не нужно объяснять о ком речь по тому, как Хён мягко сжимает его пальцы. — Я был безумно рад, когда он меня усыновил, но позже я об этом сильно пожалел. Я стал его игрушкой раньше, чем осознал это, и тогда было уже поздно. До моего совершеннолетия он не вел себя странно и плохо, наоборот, он учил меня быть первоклассным оружием и поддерживал мое желание быть красивым. Первым его подарком для меня были новые пуанты и знай я тогда, что скрывается за всеми этими добрыми поступками, то удушил бы его лентами от этих самых чертовых пуант в тот же день. Руи берет паузу, и, к слову, Хёну тоже была нужна небольшая передышка. — Он коллекционер оружия, и я стал первым трофеем для него. Он сам потом говорил мне, что только я виноват в том, что разбудил его самые грязные желания, что именно я стал причиной. Я всегда наивно думал, что нет ничего такого в том, чтобы посидеть на коленях у человека, который взялся заботиться обо мне, тем более, что он действительно сильно старше меня. Я думал, что нет ничего странного в том, чтобы человек, которого я считал практически отцом, целовал меня в висок и слишком крепко обнимал, когда я плакал, рассказывая об очередном проваленном экзамене. Я был слишком наивен и не считал грязного подтекста, а когда я все понял, то было уже слишком поздно. Он вылил на меня столько жестокости за какие-то пару месяцев, что нельзя было не понять, что все это он копил годами и сдерживался так долго только потому, что я был несовершеннолетним. И как только я попытался сбежать, он запер меня в подвале и приходил только для того чтобы… Руи снова запинается и будто только сейчас, предавшись самым страшным воспоминаниям, замечает руку Хёна на своей и в ужасе выдергивает ее. Он зарывается лицом в ладони, пытаясь успокоиться и найти правильные слова, чтобы продолжить. А Хён тем временем вспоминает свои мысли о том, как он хотел бы, чтобы Руи был его, и весь съеживается от ужаса, понимая, что будь он немного более смелым и безбашенным, то сейчас мог бы и не сидеть здесь. Он хочет верить, что Руи не тот, кто способен убить человека, но если бы ему удалось затронуть настолько болезненные точки, то Хён готов был даже простить ему собственное убийство. Нет, он определенно чувствовал, что нельзя было просто взять и наброситься на этого парня как на мясо, хотя животное желание, которое пробуждал в нем Руи, было довольно сильным. Хён не понимает, откуда, но ему кажется, что он всегда точно знал, как ему стоит вести себя с этим человеком. Словно каждое его сомнение и каждая импульсивная реакция были всегда идеально подходящими. — Ты можешь обнять меня? Руи задает вопрос, которого Хён никак не ожидал услышать, по крайней мере не сейчас. Блондин смотрит почти умоляюще, и Хён готов поспорить, что именно такое выражение лица и именно такой горький блеск был в этих глазах в день, когда они впервые встретились. Казалось, что еще немного и Руи заплачет, но слёзы так и не появлялись, как будто однажды он выплакал их все разом. Хён долго раздумывает, вглядываясь в чужие глаза сквозь темноту, и Руи почувствовав, что ему вот-вот откажут, впервые за все время их знакомства действительно умоляет: — Пожалуйста. И Хён, не медля больше ни секунды, обнимает. И в этих объятиях почти нет ничего интимного, если не считать теплого дыхания, которое Хён чувствует на своей шее. Он обнимает Руи одной рукой за плечи, а другой прижимает его голову к себе, а сам упирается взглядом в стену, надеясь, что этот момент продлиться как можно дольше. Он боится пошевелиться и спугнуть, так что еще долго они сидят так, пока Хён не отваживается наконец заговорить: — Все будет хорошо? — Да, — без раздумий отвечает Руи, щекоча кожу Хёна дыханием, — я должен избавиться от этого триггера, и лучше всего это делать с тем, кто нравится, не так ли? Ким Джинхён. По телу Хёна бегут мурашки, когда он слышит из уст Руи свое полное имя. Как будто это самое интимное, что могло произойти между ними сегодня. — Назови меня по имени, — просит Руи. Хён мягко отстраняется и отодвигает блондина от себя так, чтобы увидеть его глаза. Он будто пытается общаться без слов, но все еще боится быть непонятым. Он вообще боится делать сейчас хоть что-нибудь, так что, вне зависимости от своих желаний, говорит лишь: — Я не могу. Руи часто моргает и глотают слюну, пытаясь смочить горло прежде чем сказать что-нибудь еще. Их лица оказываются слишком близко, так что блондин уверен, что Хён чувствует его дыхание на своих губах, и тот факт, что он ничего не делает первым заставляет Руи сходить с ума. И сильнее всего его подкашивает то, что сам он не вынужден больше просить пощады, а наконец-то он просто может и, что немаловажно, хочет попросить любви. — Пожалуйста, — он делает очередную попытку выпросить желаемое, несмело проводя кончиками пальцев по бронзовой коже на щеке брюнета, но как будто уже теряет надежду, так что закрывает глаза и опускает голову, и в этот момент их носы соприкасаются. Хён снова отодвигает Руи от себя, что заставляет того распахнуть глаза, полные надежды, и, спустя несколько вдохов, он действительно слышит заветное: — Чэнь Куаньджуй. И тогда первая за несколько лет слеза скатывается по его щеке.