Введение в философию

Лекция 5

Тема лекции: Свобода воли и ответственность за последствия

Суббота, утро Профессор Рассел Я просыпаюсь рано, как всегда, несмотря на то, что сегодня суббота. Поваляться в постели до полудня? Это для слабаков, тех, кто не способен держать себя в руках. Я к ним не отношусь. Холодный пол под ногами мгновенно пробуждает. Я прохожу к окну, растягиваю спину, делаю пару упражнений. Каждое движение контролирую дотошно — ощущаю силу своих выстроенных мышц, которые не имеют права лениться. Контроль — вот что важно. Контроль над пространством, над временем, над всем. Я наслаждаюсь этим чувством: полный порядок внутри, никакой хаотичной дряни. И да, мне нравится наблюдать за этим телом, которое слушается меня без вопросов. Мне нравится это ощущение полной власти над самим собой. Ведь если ты не владеешь собой, чем вообще ты можешь владеть? Суббота. Это значит — кофе. В милой кофейне рядом с учебным корпусом. Одно и то же место, один и тот же вкус, одна и та же девушка за стойкой. Меня в этом устраивает всё: ритуал — штука полезная, он придаёт дню структуру. К тому же я обожаю, когда меня узнают и обслуживают без вопросов. «Как обычно?» — да, черт возьми, как обычно. Я это заслужил. Но сегодня может быть интересно. На прошлой неделе я упомянул Эйвери, что всегда хожу туда по субботам. Сказал это между делом, но знаю — он услышал. Этот мальчишка ловит каждое слово, которое падает с моих губ, будто это что-то священное. Удивительно, как быстро он подцепился. Эйвери. Я улыбаюсь сам себе. Чертёнок. Наглый, заносчивый и одновременно такой прозрачный, что сквозь него можно читать газету. Он симпатичный. Молодой, гибкий, с хорошим телом. Умный — иначе мне было бы скучно. Умнее, чем сам думает. У него язык острый, как бритва, и он вечно нарывается, как щенок, который ещё не понял, что зубы у него молочные. Задаёт вопросы не ради ответов, а чтобы толкнуть меня локтем, проверить, насколько я устойчив. Это забавно. Это… заводит. Эта дерзость, смешанная с уязвимостью. Он может шипеть и спорить, но стоит приблизиться — и весь этот яд превращается в дрожь. Смотрит на меня так, словно я центр его грёбаной вселенной. Как будто я не человек, а идея. Боже мой, если бы студенты знали, насколько я падок на это — это же моя ахиллесова пята. Чистое, безоглядное обожание. Как наркотик, как глоток чистого кислорода. Я им дышу. Даже в тот вечер, когда он напился и жаловался на своего ублюдка-бойфренда, смотрел на меня так, будто я — единственный, кто способен его спасти. Какая в нём была беспомощность, жалкая и трогательная одновременно. И как легко он раскрылся тогда. Такие моменты — это роскошь. Они показывают мне, насколько я выше. Насколько он зависим, а я — нет. Глупый мальчишка. И всё же — в тот момент во мне что-то дрогнуло. Да, сегодня он наверняка придёт в кофейню. И это будет именно то, чего я хочу. Я беру ключи, бросаю на ходу взгляд в зеркало — хорош, как всегда. И ухмыляюсь сам себе: посмотрим, мистер Эйвери, насколько далеко ты готов зайти.

***

Захожу в кофейню и сразу его вижу. Сидит у окна, с огромным стаканом кофе в тонких пальцах, как будто прячется за ним. Изо всех сил делает вид, что случайно тут оказался, но над ним как будто висит табличка «Профессор Рассел, я здесь!» Отворачивается так резко, что, боюсь, свернёт себе шею. Боже, мальчишка. Я едва сдерживаю усмешку. Я беру свой чёрный кофе и иду к нему. Было бы интересно посмотреть, что он будет делать, если я сяду за другой столик, но это слишком сложно, сегодня я предпочитаю простую игру. — Доброе утро, Лукас. Эйвери поднимает глаза на меня. Глаза, в которых всё написано: он ждал. Он рад. Он не умеет прятать это. Совсем ещё мальчишка — весь на ладони. Каждый жест, каждое чувство у него сразу на лице. Я сажусь напротив, не спрашивая разрешения. Стол слишком мал, чтобы он чувствовал себя в безопасности, и я намеренно не даю ему пространства. Он краснеет до корней волос. Бог ты мой. Я почти слышу, как бешено колотится его сердце. — Рано ты сегодня, — замечаю. — За булочками? Он мямлит, дергается, меняет показания на ходу. Хочется протянуть руку и остановить его: «Не суетись, мальчик. Я всё вижу». В этом есть что-то трогательное. Вся его неловкость, вся эта честность без фильтра. Он не умеет играть, но зато умеет хотеть — и хочет он меня так открыто, что это почти оскорбление. Он боится молчания и тут же начинает суетливо предлагать мне почитать. Чудо, а не мальчишка. Думает, я пришёл сюда ради книг. Да, я иду сюда ради кофе и привычки. Но сегодня, если честно, только ради него. — Я бы предпочёл поговорить с умным человеком, — поддразниваю я его. Он не верит, что я говорю искренне, краснеет — этот румянец ему невероятно идёт. Мы говорим о пустяках, да это в сущности и не важно. Игра не в словах, она — во взглядах. Он смотрит на меня, украдкой, из-под пушистых ресниц. Старается не пялиться, но выдает себя полностью. Его желание висит в воздухе, густое, ощутимое. Как это низменно возбуждает — видеть, как мальчик сгорает прямо напротив меня. Он молод, эмоционален, полон какого-то безумного, искреннего пыла. Иногда это раздражает — в аудитории, где я жду сосредоточенности. Но здесь, за маленьким столиком, в его смущении и восторге есть нечто волнующее. Его колено под столом легко касается моего. Я ухмыляюсь про себя. Решил сыграть во взрослого? Так быстро? Но потом поднимаю глаза на него. И понимаю, что ошибся. Мальчишка бледнеет, словно его застали за кражей. Губы дрожат, он торопливо шепчет «извините», будто прикосновение — преступление. И этот взгляд… слишком честный, слишком паникующий. Не игра. Не флирт. Он не планировал. И всё же — для него это значит куда больше, чем должно. Слишком много. И именно это — хрен бы знал почему — пронзает меня насквозь. Невинность. Глупая, нелепая, абсолютно неподдельная. Он смотрит на меня растерянно, беззащитно, как будто я держу в руках его сердце и могу сжать его в любой момент. И я чувствую, как тяжелеет член. Не от игры — от того, что игра, оказывается, не игра. Я сам нафантазировал себе намёк. Сам поверил, что он решил подкинуть мне жару. А парень просто тронул меня коленом — и теперь сидит, как перепуганный первокурсник, боящийся, что его сейчас выгонят. Блядь. Смешно и страшно — я, взрослый мужчина, контролирующий каждый свой жест, возбуждаюсь от случайного касания колена. Собственное тело предает меня из-за мальчишки. Я вдруг понимаю, что смотрю на него уже не как на игрушку. Не как на милого мальчика, которому можно указать его место. Я хочу его. Просто его, без всяких игр. И это желание так внезапно, так остро, что я почти теряю равновесие. Он видит что-то в моем взгляде — и в его глазах замирает страх. Я беру себя в руки, делаю глоток кофе, чтобы выиграть время. Разговор приходится мягко закруглить, как будто ничего не произошло. Он не замечает — кажется, сам еще не до конца пришел в себя. Мы идем к выходу, и я уже почти возвращаю себе привычное спокойствие и контроль. И тут Эйвери неловко врезается в какую-то девицу. Кофе выливается на его светлый свитер, а мальчишка отшатывается назад — прямо в меня. Мои руки сами ложатся ему на плечи — автоматическое движение, почти рефлекс. Но пальцы сжимаются слишком крепко. Словно я удерживаю его не от падения, а от мира в целом, от всех остальных. Я вдыхаю его запах — и меня накрывает. Вижу, как разворачиваю его, прижимаю к стене и впиваюсь в это дрожащее тело. Слышу, как он бесстыдно стонет подо мной. Думаю, что мог бы утащить к себе, насильно, и не выпускать. Хочу забрать его — полностью. Всё, блядь, живое и реальное, словно вот-вот случится. А в следующую секунду чёртов пацан делает движение, от которого у меня темнеет в глазах. Он подается назад, и его зад вжимается в меня. Я не удерживаю вздох от пронзившего меня кайфа, а потом понимаю — он чувствует мой член. Он знает. Знает, что я хочу его так, что едва держусь. Меня захлестывает паника, пол уходит из-под ног. Мальчишка одним движением превратил меня из охотника в добычу. Я потерял контроль и над собой, и над ним. Я сам теперь в его власти — просто потому, что он понял, что способен меня выбить из равновесия. Я резко отпускаю его, отстраняюсь. Бормочу что-то под нос, сам не знаю, что. Ухожу стремительно, даже не спросив, не обжегся ли он. Плевать — я должен уйти. Сейчас же. Меня преследует его запах, тепло его плеч под моими пальцами. В висках гулко стучит кровь, внизу живота — адское, унизительное напряжение. Даже не захожу в общежитие. Не сбавляя шага иду прямо к парковке, будто за мной черти гонятся. Сажусь в машину, хлопаю дверью, завожу двигатель. Но ехать сразу не могу — руки дрожат. Понимаю, что сбежал, как последний трус. От собственного студента. И от себя. Хватаюсь за руль так, будто могу этим вернуть себе контроль. Ха. Контроль, мать его. Где он сейчас? Что это вообще было? Долбаный мальчишка. Он сделал это сознательно, я не сомневаюсь. Испуганный, растерянный — и от этого до безумия притягательный. Прижался ко мне своей задницей… …с каким удовольствием бы я ее трахнул… Я рявкаю себе: — Хватит. Блядь. Контроль, контроль, Ник, соберись. Это я ставлю правила. Это я решаю, как далеко можно зайти. И это я сейчас сижу в своей чёртовой машине, как придурок, с пульсом под двести и каменным стояком. Все выходные я провожу в зале. Не ради формы — хотя и это, конечно. А ради контроля. Контроля над телом, над дыханием, над каждой мышцей. Я гоню себя так, что к концу субботы пальцы дрожат, когда я пытаюсь завязать шнурки. Штанга ложится на плечи тяжелее обычного — но я принимаю вес, сам себя наказывая. Каждый подход — это расплата. За то, что позволил себе сорваться. За то, что потерял лицо. Я привык считать тело своим союзником: оно подчиняется приказам, оно всегда в строю, когда голова устает. Но теперь оно меня предало. Отреагировало там, где не должно было. Потянулось к тому, к кому не имело права. Я загоняю его обратно в рамки. До упора, до боли, до того, чтобы мышцы горели и мысли не успевали всплыть. И всё же они возвращаются. Глаза Эйвери. Его спина, прижатая ко мне. Его задница, которую я чувствовал так отчетливо. Я ускоряюсь на беговой дорожке, пытаясь убежать от этих образов. Боль заменяет картинки. Пот вымывает желание. К вечеру воскресенья я наконец добиваюсь того, чего хотел: тело устало до полного отказа, голова очистилась. Я снова чувствую себя в своей броне — собранным, контролирующим. Если я управляю телом — значит, всё ещё управляю собой. Значит, могу взять под узду любую дрянь — мысли, желания, слабости. Это был просто сбой системы. Ошибка, которую я больше не допущу. Лёжа на холодном полу зала, я принимаю решение: хватит. Никакой игры. Никаких взглядов. Эта слабость должна быть вырезана под корень.

***

Понедельник Разумеется, за свою слабость мне приходится заплатить — и Эйвери решает не тянуть. В понедельник я возвращаюсь после занятий в свой кабинет — он стоит у двери, переминается с ноги на ногу. В глазах — дерзость вперемешку с испугом, как будто собирается взять штурмом крепость. — Профессор… — выдавливает он, когда я подхожу. — Могу я поговорить с вами? Я впускаю его внутрь, не уверенный, что буду готов к тому, что он скажет. Как только дверь закрывается, он будто собирает всё своё дыхание, сжимает кулаки и выпаливает: — Вы мне нравитесь! Я хочу вас! … Секунду я просто стою, ошарашенный, потому что точно не ждал этого. Такое простое, обнажённое признание? Без игр, без масок, без намёков. Чёрт, мальчишка. — Я не уверен, что было в субботу... — продолжает он, смущаясь. Его голос дрожит, но он не отводит глаз, упрямо смотрит на меня, даже не моргая, ловит каждую реакцию — и мне кажется, что он точно видит все, что я пытаюсь спрятать. — Но мне кажется, что вы… Что я… что? Воздух вокруг меня как будто сжимается, дыхание перехватывает. Он сбивается, сглатывает, словно хочет себя остановить, но продолжает: — Я все обдумал, я понимаю последствия, и… я готов. Я невольно усмехаюсь — парень буквально цитирует мои лекции по этике — и понимаю, что в этом смешке прорывается что-то истерическое. Он ждет ответа. Стоит, нервно сжимая кулаки, закусывает губу. Чёртов мальчишка. Ему даже не нужно играть. Эта его прямота, эта честность — она сама по себе оружие. Он стоит передо мной обнаженный, открытый, с вывернутой наизнанку душой, хоть сам не понимает, что происходит. Но именно я чувствую себя беззащитным, как если бы он сорвал с меня броню одним словом. Я не знаю, что ему ответить. Я не могу сказать правду, не могу позволить себе это. Но он ждет, и на этом всё как-то останавливается. Его напряжение чувствуется в каждой капле сгустившегося воздуха. — Лукас… — начинаю я, пытаясь быть спокойным. — Ты ошибаешься. Ты хороший парень. И ты нравишься мне… как человек. Как студент. Но не более. То, о чем ты говоришь, невозможно. Слова вырываются с трудом. Я лгу, не верю сам себе. И знаю, что он это чувствует, мальчишка видит насквозь. В его глазах все меняется. Он не верит. И это сразу бросает его в ярость. Я даже ощущаю, как этот гнев в моменте накрывает меня. — Правда? — его голос становится холодным и злым. — Так у вас на всех студентов встает? Или только на симпатичных? Сука. Вот и плата за утечку контроля. Во мне вскипает раздражение и паника, переплетаясь в одну вязкую дрянь. Я должен остановить это, любой ценой. Прекратить. Оттолкнуть. Обидеть. Пусть он уходит. — Лукас, — я пытаюсь сделать голос холодным, но внутри меня буря. — Ты пережил расставание. Это больно, я понимаю. Хочется заполнить пустоту, отвлечься. Это естественно. Но лучше тебе поискать поддержку у ровесников, или… хотя бы вне кампуса. Так будет здоровее. И без ненужных осложнений после. Он моргает, будто я только что влепил ему пощёчину. — Так я просто хочу потрахаться, чтобы забыться? — шипит он. — Я тупой ребенок, да? Не понимаю, что мне нужно? — Ты действуешь на эмоциях, — отвечаю я резко. — И тебе нужно успокоиться, чтобы не наделать ошибок. Мальчишка молчит, сжимая губы, смотрит на меня — и злость в его взгляде прямо на моих глазах превращается в разочарование. Прекрасно, пусть считает меня мудаком, это проще всего. Пусть понимает, что я не стану для него безопасной зоной. — Понятно, — бросает он. Резко разворачивается и выходит, громко хлопнув дверью. Я остаюсь в пустом кабинете и делаю глубокий выдох. Проклятие. Я знал, что это будет проблемой, но никак не ожидал, что он зайдет так далеко. Пролезет своей гребаной искренностью прямо в кишки, сломает все, что я так долго строил. Заставит реагировать, заставит защищаться, заставит лгать самому себе. Я сжимаю зубы и закрываю глаза. Он ушел. И это все, что мне нужно было сделать. Я снова полностью владею собой.

***

Среда Перед утренней лекцией в среду я ловлю себя на неприятном ощущении — не страх, нет, я не боюсь. Но будто я не уверен в своей способности сохранить контроль, если в аудитории сидит этот мальчишка. Мне не нравится это, как не нравится и то, что он не выходит у меня из головы. Я думал, что закрыл этот вопрос. Кажется, так и есть. На поверхности — тишина. Я в полном порядке. Лекции, проверка работ, тренировки. И всё же — мысли проскальзывают. Я держу их в узде: никаких картинок, никаких фантазий, ничего такого. Просто факт — он существует. И иногда память подсовывает мне его лицо. Я гоню это прочь мгновенно, но раздражение остаётся. Контроль должен быть абсолютным, а абсолютного нет. Я не люблю подобные мысли. Они подтачивают изнутри, как ржавчина. Я привык, что если что-то выбивает меня из равновесия, я давлю это усилием воли, и вопрос закрыт. Но с ним… закрыл ли я вопрос на самом деле? Мне не нравится эта зыбкость. Не нравится, что мальчишка с горящими глазами способен хоть как-то влиять на меня. Я избавился от его слов, но не от их эха. И по пути в аудиторию впервые за долгое время я чувствую себя не хозяином ситуации, а человеком, который идёт проверять собственные границы на прочность. Эйвери на месте, на первом ряду, как всегда, и по его дерзкому взгляду, встречающему меня, я понимаю, что он все еще злится. Начинаю лекцию, стараясь не задерживаться на нем глазами. — Сегодня мы поговорим о свободе воли и ответственности. Каждый из нас, как личность, свободен выбирать, исходя из собственных желаний. Часто это воспринимается как полное разрешение себе. Делай, что хочешь, — думает большинство. Но реальность куда сложнее. Я чувствую, как его взгляд буквально сверлит меня. Мальчишка сидит, чуть откинувшись назад, будто демонстративно бросает вызов. — Свобода воли, — продолжаю, делая голос твёрдым, — не означает вседозволенность. Наши действия имеют последствия, и именно они накладывают ограничения. Быть свободным — значит не только хотеть, но и быть готовым отвечать за то, что твой выбор принесёт другим. Именно это превращает нас в зрелых людей, а не в детей, ведомых одним лишь импульсом. Я говорю всей аудитории, но звучит так, как будто пытаюсь доказать что-то лично ему. Он чувствует это и ухмыляется. Поднимает руку. — Мистер Эйвери, — киваю я и вижу, как он морщится от этого обращения. — А если тупо боишься сделать то, что хочется, но прикрываешься последствиями, это свобода? — спрашивает он, смотря на меня в упор. — Или просто удобное оправдание? Мальчишка фактически называет меня трусом. Нагло. Прямо. Перед всем залом. Это должно бы казаться смешным, нелепым, но меня неожиданно задевает. Даже злит. Злит то, что он позволяет себе такое, но еще больше — то, что я на это реагирую. Я должен быть выше этого. Я не обязан оправдываться перед ним, или перед кем-то еще — но я не могу не оправдываться перед собой. И внутренний голос требует ответ: Какого хрена, Ник? Почему тебя это так цепляет? — Страх — это тоже инструмент, мистер Эйвери, — отвечаю я ровно, будто его вопрос ничего во мне не задел. — Он помогает нам распознавать границы, взвешивать риски, сохранять контроль над собственной жизнью. Страх — не слабость. Это фильтр, отделяющий необдуманное действие от сознательного выбора. — Ницше говорил, что страх мешает проявлять истинную волю, — бросает он. Моя бровь приподнимается сама собой от удивления. Эйвери подготовился к лекции? Рискует лезть на мое поле? — Верно, — киваю я. — Ницше видел в страхе цепи, мешающие «сверхчеловеку» реализовать себя. Но Ницше говорил и другое: что свобода воли — это не избавление от всех оков, а умение самому накладывать их на себя. Я делаю паузу, давая словам осесть, давая ему осознать свое поражение. — Бояться и останавливаться — одно. Бояться и идти дальше, принимая последствия, — другое. Но зрелость в том, чтобы останавливаться не из страха, а потому что ты сам установил себе границу. Это и есть подлинный контроль. Он громко фыркает и откидывается на спинку скамьи. Продолжает сверлить меня сердитым взглядом. Я позволяю себе едва заметную улыбку, которой так легко можно разозлить мальчишку ещё сильнее. — Не стоит путать осторожность с трусостью. И не стоит путать желание с волей, мистер Эйвери. Аудитория оживляется лёгким смешком. Он прикусывает губу, но не отвечает. Победа за мной. Поворачиваюсь к доске и продолжаю лекцию, делая вид, что этот маленький поединок ничего не значит. Но это не так. Мальчишка только что заставил меня защищаться. И я только что снова играл с ним в игру, в которую не должен играть.